Александр Арсентьев: Я не люблю дилетантства

    Отправляясь на встречу с этим актером, я беспокоилась – точно ли его узнаю? Лицо не «медийное», не «раскрученное» и не «примелькавшееся», к тому же все время разное. Искусством перевоплощения Александр Арсентьев владеет в совершенстве. Ведущий актер театра им. Пушкина, едва перешагнувший рубеж, когда пора подводить первые жизненные итоги, широкому зрителю он знаком по сериалам «Под небом Вероны» и «Адьютанты любви». Человек, умеющий принимать решения, следовать им и ни о чем после не жалеть, он уже добился многого и точно знает, к чему стремится. Сегодня он – ведущий актер успешного московского театра имени Пушкина, где служит под началом своего учителя Романа Козака. Мог ли мечтать о такой судьбе мальчишка из заводского города Тольятти?

– В моем родном городе было всего два пути развития: молодые люди становились либо наркоманами, либо спортсменами. Я выбрал спорт.

– А еще в вашем городе все так или иначе связаны с автозаводом.

– Я тоже работал на ВАЗе. Будучи еще школьником, проходил практику на конвейере, на контактной сварке. А после школы, не поступив в институт, получил профессию электромеханика и работал на заводе в столовых – ремонтировал оборудование. После армии опять пришел на завод. Так что, как собирались машины, я видел и даже принимал в этом участие – на «девятки» ставил бензобаки.

– Мужчины делятся на три категории: те, кто равнодушен к машинам, больные и помешанные на этом. Вы к какой категории себя причисляете?

– Я не сумасшедший, но больной точно. Обожаю ездить за рулем. Мне интересно, как устроена машина, что у нее внутри…

– Ремонтируете сами?

– Для этого есть автосервис, а я больше теоретик. Постоянно покупаю автомобильные журналы. Мне интересно, куда движется мировой автопром, что новое придумают, какими будут автомобили… Такое вот у меня увлечение.

– Спортом по-прежнему занимаетесь?

– Теперь это жизненная необходимость, как воды попить. Без спорта жить не могу. Если перестаю заниматься, мышцы начинают ныть, а кости возмущаться.

– Это правда, что однажды вы играли спектакль со сломанной ногой?

– Я тогда ввелся в антрепризный спектакль и поехал с ним на гастроли в Барнаул и Новосибирск. И там во время танца сломал ступню. Отыграл спектакль с одной ногой, а потом мне наложили гипс. И дальше мне пришлось выходить на сцену на костылях. Причем зрители были уверены, что так и надо, что это персонаж такой. Когда я выходил из театра, все удивлялись, узнав, что это не персонаж, а перелом… Я поставил себе цель через месяц встать на ноги и встал.

– И часто бывает так, что в спектакле что-то меняется, а зритель этого не замечает, полагая, что так и было задумано?

– Постоянно. Совсем недавно в спектакле «Одолжите тенора» пришлось заменить тенора басом. Там есть сцена, где мой персонаж учит другого петь. Мы поем с ним застольную из «Травиаты», причем оба – тенора. А у меня с утра была съемка, и я совершенно посадил голос. Не то, что петь, а разговаривать не мог! И я запел басом, но никто этого не заметил. Более того, после спектакля ко мне подошел знакомый и спросил: «Неужели ты пел вживую?» Он думал, что под фонограмму! Привыкли, что на сцене вживую никто не поет.

Вы слишком строги. Кое-кто все-таки поет вживую. Например, ваш партнер по спектаклю Сергей Лазарев.

– Серега – да! Но ему тоже никто не верит. Все думают, что концерты проходят под фанеру. А ведь живой концерт выглядит совершенно иначе! Надо по-другому строить дыхание, определенным образом двигаться, танцевать… Совершенно другая техника! Кстати, Серега недавно занял первое место в проекте «Звезды в цирке».

– А сами что же не стали участвовать?

– Не люблю дилетантства. Сейчас во многих профессиях, особенно в актерской, наступило время дилетантов. Когда я смотрю фигурное катание, восхищаюсь искусством настоящих профессионалов. А когда на лед выходят люди, которые не умеют кататься, то и восхищаться нечему. Это домашние радости, которые интересны только для папы с мамой. В этом нет настоящего шоу. Зачем спортсмены ринулись в кино и в театр? Кто сказал им, что они хорошо играют? Я тоже могу сесть в болид «Формулы 1» и поехать в соревновании! Как вы думаете, что из этого получиться? Это будет выглядеть смешно.

– Видимо, эти передачи рассчитаны не на вас…

– Когда снимают плохие сериалы, говорят, что они рассчитаны на домохозяек. Но я никак не могу понять: разве домохозяйки ничего не понимают? Это что, одна прямая извилина? Вы меня извините, но люди в нашей стране изучали в школе классическую литературу. И в головах у многих сохранилось понимание того, где хорошая литература, а где нет. Мы все выросли на хорошем советском кино. Кому, простите, адресован нынешний плохой сериалотограф?

– И все же вы снимаетесь в сериалах.

– Стараюсь выбирать лучшие, от многих предложений отказываюсь.

– И каковы основные причины отказа? Что в первую очередь должно соответствовать вашим требованиям?

– Материал. Команда. На первом этапе очень важен подход к делу. Когда я прихожу на пробы, смотрю, как люди занимаются с материалом. Если отрабатывают спустя рукава, это одно, а если живут им, совершенно другое. Мы все пришли в актерскую профессию получать удовольствие. Так почему надо лишать себя этого? Как можно на сцену выходить без радости? Это все равно, что зачать ребенка со злостью!

– Вы себя адекватно оцениваете? Насколько ваша оценка собственной работы соответствует той, которую ставит вам зритель после спектакля?

– Бывает по-разному. Я могу оценить, насколько правдиво сделал ту или иную сцену. Могу сказать, что это – удача или провал. Решить, получилось ли то, что я задумывал. Но это не обязательно совпадет с мнением зрителей. Мы чувствуем и видим себя совсем не так, как окружающие видят нас, поэтому оценки часто не совпадают. Что касается адекватности, то самый жестокий критик моего творчества – это я сам. Я могу по тридцать раз переигрывать мизансцену или встать, например, посреди ночи и начать произносить текст… Во время съемок очень критично к себе отношусь, сам себе не нравлюсь. Никак не могу приучить себя смотреть в монитор, чтобы оценить, что получилось, и понять, в какую сторону двигаться дальше. Сразу вижу, что я в этот момент думал, что происходило со мной и с моими партнерами… Включается режиссерское видение.

– Как вы обычно придумываете рисунок роли?

– Репетируя «Одолжите тенора», я слушал знаменитых теноров, смотрел записи их концертов. Как они поют, как несут себя, какие у них привычки и внутреннее самоощущение. Они очень смешные! Я предложил режиссеру Жене Писареву сцену ссоры моего персонажа с женой играть на итальянском языке, потому что на русском получалась просто кухонная разборка. Надо было сделать элегантно и со вкусом, с намеком на латиноамериканский сериал. Надо, чтобы у зрителей эта сцена с чем-то ассоциировалась. У нас в команде был итальянец, который переводил нам тексты, и я постоянно слушал его речь – снимал итальянский акцент. Я пересмотрел всего Феллини без перевода – слушал, как разговаривают итальянцы, смотрел, как они жестикулируют, какая у них мимика. Что-то высмотрел у Мастрояни. В общем, с миру по нитке насобирал наблюдений и придумал своего персонажа. Было очень интересно! Это такой кайф, придумывать персонажа…

– В спектакле «Ромео и Джульетта» вы были не только актером, исполнителем роли Меркуцио, но и ассистентом режиссера.

– Роман Ефимович Козак предложил, а я согласился, потому что мне это показалось интересным. Посмотреть на себя со стороны, понять структуру взращивания спектакля, процесс создания сцен, образов. Может, и я когда-нибудь доросту до того, чтобы самому что-то поставить…

– Почему не сделать этого сейчас?

– Могу отослать вас назад, к нашему разговору о профессионализме и дилетантстве. Понятно, что, не делая ошибок, ни к чему не придешь, но и ошибки нужно делать профессионально. И еще. Чтобы браться за что-то серьезное, нужно этим гореть. А не то, что «возьму и попробую»… Ну, попробую. А что потом? С того дня, как я поступил в театральный институт, вся моя жизнь принадлежит театру. У меня, конечно, есть личная жизнь, есть дом и любимая, но все равно все строится вокруг театра.

– То есть работа у вас на первом месте?

– Я не люблю называть театр работой. Работают на огороде, а я служу.

– Служат в армии.

– Не только. Есть служение Отечеству и служение Искусству. Слово «служба» вовсе не означает, что надо ходить строем с автоматом наперевес. Оно более объемно и цельно, чем слово «работа», образованное от слова «раб». Мне больше нравится служить, чем работать.

– Как все-таки вы попали в театр?

– Я поступил в ГИТИС на курс Марка Захарова, но мне больше понравилась атмосфера во МХАТе. Но там я еще даже конкурса не прошел. Тогда я решил довериться судьбе. Положил под подушку две бумажки. На одной написал «Захаров-ГИТИС», на другой – «Ефремов-МХАТ». И сказал себе: «Какую бумажку с утра вытащу, туда и пойду учиться». Я очень хотел во МХАТ! Несколько раз просыпался в холодном поту – снилось, что вытащил не ту бумажку… Утром, открыв глаза, решил – будь что будет. Своего решения я менять не стану. Какую бумажку вытащу, туда и пойду. И вытащил страшно мятую бумажку МХАТ! Решил посмотреть, как там ГИТИС, и увидел абсолютно ровный листок… Пошел в ГИТИС, забрал документы и отнес их во МХАТ. Решил поступить и поступил!

Когда я первый раз вышел на сцену МХАТа, у меня было странное чувство. Я сначала подумал, что сошел с ума. У нас была первая сценическая репетиция – весь курс вводили в массовые сцены «Бориса Годунова». Я пришел раньше всех – раньше служб, раньше ребят, раньше режиссера-постановщика, – и сразу же вышел на сцену, где в полумраке услышал хорал. Решил, что кто-то по ошибке включил фонограмму, но еще никого не было! Не подумайте, что я сумасшедший, но я многие вещи ощущаю. Часто вижу вещие сны. Когда заканчивал школу, мне приснилось, какие на экзамене попадутся билеты. Их и вытащил.

– Почему же вы ушли из МХАТа, проработав там всего два года?

– Роман Козак стал художественным руководителем Пушкинского театра и позвал меня за собой. Я пошел. Захотелось самостоятельной жизни. Надо отдать должное Олегу Ефремову, он оставил меня на разовых спектаклях и первые два года, пока я служил в Пушкинском театре, эти спектакли меня кормили. Во МХАТе у меня был один разряд, а когда я перешел сюда, разряд сразу стал меньше. Это же не академический театр! В денежном отношении я стал получать в три-четыре раза меньше, чем раньше.

– Серьезное решение!

– Очень серьезное. Я прекрасно понимал, куда иду и что хочу получить от этого перехода. И ни разу не пожалел о своем решении. Так сложилось, что в Пушкинском театре сейчас очень молодой коллектив актеров. Мы много играем, поэтому все время находимся в тонусе.

Лада ЕРМОЛИНСКАЯ

июнь 2007

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.