Марина Яковлева: Девушка с характером

      С Мариной Яковлевой здороваются на улицах, как со старой знакомой. Она на самом деле совсем не изменилась – то же девичье лицо, легкая походка. Судьба не подарила ей громких, знаковых фильмов. Хотя их было много, очень много – 40 главных ролей за десять лет. Память стерла имена сыгранных ею героинь. Но все эти Зины, Кати, Аленки и Веры стали вариациями одного образа – образа девушки с характером, главной героини советской сказки про счастливую жизнь. Бойкой комсомолки, наивной девчонки с детским чувством справедливости, болеющей за страну, за подругу, за родной завод, как за саму себя. Именно такой ее запомнили, такой полюбили. Именно такой ее видели режиссеры, наперебой предлагавшие ей сценарии социальных драм и военных киноповестей. И вновь она сражалась за Родину, учила детей, боролась со взятками и приписками. За кадром обычно оставалась непростая женская и актерская судьба. Актриса переросла свои роли. Подлинный масштаб ее драматического дарования раскрылся в Новом драматическом театре, в работе с режиссером Борисом Львовым-Анохиным. Полгода прошло со дня его внезапной смерти, но она до сих пор иногда говорит о нем в настоящем времени и, кажется, еще до конца не поняла, как строить свою творческую судьбу. Впрочем в ней, внешне изящной и хрупкой, заключена огромная жизненная сила, что-то от архетипа русской женщины, той, что коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. И еще юмор. И совершенно неожиданная в актерской среде искренность.

– Не так давно вы получили главную роль в спектакле «Нина» Продюсерского центра А.Воропаева. Роль женщины, перед магнетической властью которой оказались беззащитны даже «роковые» мужчины в исполнении Дмитрия Харатьяна и Сергея Никоненко. Нина так непохожа на тех героинь, которых вам приходилось играть раньше…

– Да, Нина – это вроде бы совершенно не мой характер. Я максималистка, и это моя жизненная трагедия. И когда я прочла пьесу, то была просто возмущена: для меня иметь одновременно и мужа, и любовника – абсолютно невозможная ситуация. Но во время репетиций я начала понимать Нину. Почему она так поступает? Потому что ей хочется тепла и любви. Именно от этого душевного одиночества она находит себе молодого любовника. Но и мужа не может бросить, потому что он без неё пропадет. Мужчины – как дети. И ей приходится нянчиться с ними обоими. Нина сильная женщина. И мне она безумно понравилась. Даже в жизни мне помогла… Есть такие роли, которые учат.

– Один питерский режиссёр, увидев вас в «Московских историях», сказал, что вы, несмотря на внешнюю хрупкость, в жизни очень сильная женщина…

– Сильная? Мне как раз кажется, что слабая. Но если что и дает силы жить, так это вера в то, что справедливость восторжествует. Вера в добро, как это ни смешно сегодня звучит. Наверное поэтому я не упала, не спилась, когда мне почву из-под ног выбивали, когда я просто не должна была бы жить. Конечно, бывает больно, безумно тяжело. Одной двоих детей растить на театральную зарплату. И оба моих брака меня как-то подкосили. Но оттого, что я многое в жизни пережила, много видела, у меня сейчас уже какой-то иммунитет выработался, броня наросла. Такая, что и каленым железом не проймешь. (Смеется.) Может быть, со стороны это и воспринимается как сила.

– Марина, вы дважды были замужем за артистами. Оба брака распались. Ваша общая профессия сыграла здесь какую-то роль?

– Очень даже большую! Актерская ревность друг к другу – это страшно. Каждый считает, что он должен быть первым. За Андрея Ростоцкого я вышла замуж еще студенткой. Сначала он гордился тем, что я артистка, что меня на улицах узнают. Но потом началась ревность к моему успеху, к тем стопкам сценариев, которые мне приносили чуть ли не каждый день. Когда меня утвердили на роль Полины в картине «Вакансия» по пьесе Островского «Доходное место», утвердили, не зная, чья я жена, чья невестка, то муж был настолько уязвлен, что даже завел роман… После развода я решила: «Нет, никаких артистов в моей жизни!»

– И все-таки вы повторили свою ошибку…

– Шесть лет я жила одна. У меня было много претендентов на роль мужа, и дипломаты, и художники. Но в их понимании актриса – это богемная жизнь, флирт с режиссерами. Клеймо такое. Они не понимают, что поцелуи в кадре – это часть профессии. За мной ухаживал один очень известный журналист, и мне он тоже очень нравился. Но он не смог простить, что в картине «Цыганское счастье» я снялась обнаженной. Для него не имело значения, что сама героиня очень чистая, что без этой сцены в картине нельзя было обойтись, что не может деревенская девушка купаться в бикини… Мы расстались. Для меня это оказалось большой душевной травмой, и я решила, что нужно искать человека в своей профессии. И в итоге снова вышла за актера. Год мы прожили очень счастливо. Но потом кошмар опять повторился. Снова – ревность, зависть, измены. Нет, лучше жить одной, чем мотать себе нервы… Для кого-то создавать видимость благополучной семьи – это нормально. Я так не могу. Я измену не прощаю.

– Какого мужчину вы могли бы представить рядом с собой?

– Либо подкаблучника, либо мужчину, который окажется сильнее меня. За которым бы я пошла, открыв рот, посвятила всю жизнь, всё своё творчество бросила бы к ногам. Но такого мужчины на моём пути не встречалось. Так вот распоряжается жизнь.

– Сейчас вы фактически глава семьи. Вас устраивает такая модель?

– Возможно, общество и движется к матриархату. Мать-одиночка, наверное, лучше, чем папа-пьяница. И все-таки мне хочется нормальной, гармоничной семьи. Хочется любви, чтобы коленки тряслись и под ложечкой сосало. Я иногда слышу: «Сколько тебе лет?! А ты все об идеальной любви мечтаешь!» Может быть, я идеалистка… А потом детям нужен отец. Пусть даже неродной. Мои родители тоже рано развелись. Но у меня был отчим, совершенно замечательный человек, который заменил мне отца. Если бы не он, у меня не было бы детства.

– Говорят, что трудности, пережитые в детстве заставляют человека добиваться большего в жизни…

– Да, испытания закаляют. Те, кто в детстве бедствовал, стремятся к успеху, делают карьеру. Конечно, я не голодала, ни в чем не испытывала нужды. Но это было какое-то холодное детство. Когда мне было пять лет, мама отправила нас в деревню. Ей после развода надо было личную жизнь устраивать. Иногда она приезжала – такая вся роскошная, в супер-сапогах, супер-шубе. На два года мы с сестрой были отлучены от матери. Пусть это небольшой срок, но за это время что-то во мне надломилось. Сложилось ощущение жизненной неустроенности, дисгармонии. И появилось желание вырваться из этой темноты к чему-то светлому, радостному. Мы жили в Сибири. В детстве я часто ходила через железнодорожный переезд. Мимо пробегали дальние поезда – «Владивосток-Москва». Люди смотрели в окна, и я махала им. А они мне махали. Что-то такое далекое, неизведанное, где-то там Москва – какая-то сказка, мечта…

– Вы приехали в Москву в 17 лет. Не страшно было?

– Нет, не страшно. Я была такая романтичная девочка, не особенно представляла себе, с чем придется столкнуться. Во МХАТе мне сказали: «Ешь морковку и приходи на следующий год». Оказалось, что они уже взяли девочку такого плана. Вдруг вышел педагог и говорит: «Девочка, беги в ГИТИС или в Щукинское, ты обязательно поступишь. Только быстрее беги, прямо сейчас!» Шел дождь и я бежала в белых туфлях по лужам, слезы капают. Прибежала в ГИТИС и тут же поступила, сразу, в тот же день. Наверное, мне просто повезло.

– Марина, вы получили первую роль в кино на втором курсе ГИТИСа. Потом картины шли одна за другой. Почему после окончания театрального института вы не пошли в театр?

– Вообще-то главная причина была в том, что в студенческие годы я вдоволь насмотрелась на закулисную жизнь – на соперничество, конкуренцию, интриги. Люди сидят в театре годами, ничего не делают. Один спектакль играет несколько составов… И если ты приходишь туда вчерашней студенткой, если ты не жена главного режиссера, то очень трудно в театре существовать достойно. Там энергетика какая-то нехорошая бродит. Я где-то читала, что театр разрушает. Меня обошла эта участь. Я пришла в театр уже состоявшейся актрисой.

– И вполне уверенной в своих силах?

– Не совсем. Во-первых, в юности я заикалась (меня в детстве собака укусила). Во-вторых, я панически боялась зрителя – это еще с института пошло, из-за насмешек сокурсников над моим сибирским говорком. Правда, этот барьер ликвидировался, когда я ездила на творческие встречи, выступала перед зрителями. Они так живо реагировали на мои рассказы, так хохотали. Мне очень захотелось работать в театре. И вдруг меня приглашают в «Школу современной пьесы». Этот театр тогда только начинался, спектакли выпускали быстро – за два-три месяца, очень много гастролировали. Залы были битком набиты, зрители кричали «Браво!» Все это было замечательно. Но я сама чувствовала, что мне не хватает сценического опыта. Мне нужна была школа, долгие репетиции, кропотливая работы над ролью. И поэтому, когда спустя год мне позвонили с предложением из Нового драматического театра, я перешла к Борису Александровичу Львову-Анохину. И он, действительно, меня многому научил. Я слушала его, открыв рот. И делала все, что он скажет. И благодаря ему я поняла что-то про театр.

– Марина, в последнем спектакле Львова-Анохина «Московские истории о любви и браке» я вас поначалу просто не узнала – в этой русской красавице, словно сошедшей с картин Васнецова…

– Это была роль на сопротивление. Архаичная пьеса, белый стих, романтическая, сумасшедшая любовь. Ведь чтобы такую любовь сыграть, в нее поверить надо было. Нужно было озарение, окрыление. А я уже, как корабль, ракушками обросла. У меня возраст уже не тот, да и перегорело все в душе. Но таким режиссерам, как Борис Александрович, не отказывают. А потом он сказал: «Если бы не ты, я бы не взял эту пьесу». Он во мне увидел героиню. И за это я ему очень благодарна.

– Глядя на ваши последние работы, понимаешь, что вы уже переросли свое привычное амплуа – милых, бойких девочек, которых вы и в кино и в театре вдоволь наигрались…

– Да-да, сейчас начали какие-то неожиданные предложения поступать. Вот Саша Стриженов недавно пригласил на роль в фильме «Мужчина для камина», который они с Сергеем Гинзбургом снимают. Я должна играть интриганку, которая спит с мужем своей подруги. (Мужа играет Феклистов, а жену – Крюкова.) Когда я Сашу спросила, почему он выбрал меня, то его ответ меня просто ошарашил: «Мне нужна была актриса с грузом положительных ролей».

– Вы согласились?

– Да. Ведь, наверное, весь интерес нашей профессии – в перевоплощении, в возможности много других жизней прожить. И все-таки такую стерву играть страшновато. Я даже сходила в церковь, свечку поставила.

–  Кроме «Мужчины для камина» вы сейчас где-нибудь снимаетесь?

– Снимаюсь. У Светланы Дружининой в «Тайнах дворцовых переворотов». За четыре года шесть серий отсняли. Сейчас идет озвучание. Возможно, весной зрители наконец увидят картину. Я играю баронессу Марфу Ивановну Остерман. Мой партнер – Володя Ильин – просто потрясающий! Я прямо на крыльях на съемки летала!

– Барона Остермана называли русским Толейраном. Он в итоге всех переиграл…

– Да-да. Он был большой хитрец – несколько царей и цариц пережил. Эта парочка – эдакие лиса Алиса с котом Базилио при дворе. Он голова, она – шея. И друг за друга они горой стояли. Такая любовь была.

– Марина, вам в жизни никогда не мешало, что вы так молодо выглядите?

– Очень мешало. Ведь никакой солидности! Когда я приходила, к примеру, в Союз кинематографистов что-то попросить, там говорили: «Такая молодая, всего двадцать лет, а уже чего-то просит». Какие двадцать?! Мне уже было тридцать, тридцать пять. А я все в «девочках» хожу. В результате тот же «квартирный вопрос» так и остался нерешенным. В двух комнатах мы живем вчетвером: двое детей, мама и я. Просто, как селедки в бочке! И мне совершенно некуда деться! Я уже о личной жизни не говорю. Я читать могу только в ванной или туалете. Вот даже хороший заголовок для желтой прессы: «Марина Яковлева читает роли в туалете». Смешно? Но так оно и есть. Здесь телевизор, здесь уроки учат, а там готовка идет… А ко мне без конца люди приходят… У меня должна быть хотя бы гостиная?

– Или кабинет…

– А у меня тут и спальня, и гостиная, и кабинет, и всё!

– Словом, как в «Собачьем сердце» по проекту Швондера: обедать профессор должен в кабинете, а кроликов резать в ванной…

– (Смеётся.) Не говорите! Ужас! А у меня и кролик был. Я его в прошлом году купила на рынке – малюсенького такого, с ладошку. Мне сказали, что он карликовый, больше не вырастет, питается очень скромно и приучен к туалету. Но буквально за полгода из него выросла огромная крольчиха, которая скакала по квартире, как конь, ела за четверых. Запах от нее был просто кошмарный. А когда она повзрослела, то ей понадобился муж. Причем немедленно – иначе она могла просто умереть. В общем, пришлось ее отдать. Сейчас у меня живет кот Василий.

– Марина, когда вы почувствовали себя москвичкой?

– Конечно, Москва меня сразу не приняла. Она меня топтала, она меня и возносила. Теперь это мой родной город. Мой дом. И она меня любит, и я ее люблю. Я здесь живу, и уезжать никуда не собираюсь. Недавно была в Америке, в Голливуде. Вот аллея звезд – ну ничего особенного. Обычная улица. У нас таких тысячи. Когда я с мамой в Москву первый раз приехала, она говорит: «Вот Марина, смотри – это Москва-река». Смотрю, а там бумажки какие-то плавают, окурки, плевки. Вот вам и Москва-река! (Смеется.) А почувствовала я себя москвичкой, когда родились дети, когда в школу пошли. Вот они уже коренные москвичи, пусть и в первом поколении.

Екатерина КИСЛЯРОВА

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.