Алексей Матошин: Я человек от сохи

      Если вы хоть раз видели на сцене артиста Алексея Матошина, то не попасть в плен его колоссальной энергии просто не могли. За 11 лет, что он служит в театре «На Юго-Западе», в его творческом багаже накопились самые значительные роли мирового репертуара: Клавдий и Лаэрт в «Гамлете», Ромео и Макбет, Кочкарёв в «Женитьбе» и Иешуа в «Мастере и Маргарите», Мэкки-Нож в «Опере нищих», Васька Пепел, Дракула… Было и ещё множество ярчайших образов, которые он создал, находясь на пике режиссёрских поисков Валерия Беляковича, и в результате стал настоящим мастером своего дела. Но более всего привлекает зрителей к этому актёру не внешнее обаяние, которого у него не отнять, а невероятная мощь его натуры. И взяться она могла не из учебных классов театрального ВУЗа, а из его природного характера, который не может жить вполсилы, а только на износ, сгорая и выплёскивая на сцене всего себя, – свои чувства, страсти и желания.

 – Алексей! Вы родились в деревне Кривошеино Томской области. Чем запомнилась вам сибирская земля?

– Я люблю наш край: он очень красивый. Деревня стоит там, где Обь впадает в Старицу: так называют старое русло Оби. И когда выходишь на яр, на обрыв метров 30-35 высотой, и видишь, как внизу бежит наша Обь, а перед тобой горизонт виден от края и до края, это потрясает! Именно там мы с отцом построили дом. Наконец, сбылась моя мечта: я вырастил дерево, построил дом и родил сына.

– А какая основная черта сибиряков?

– Доброта! В Сибири добрее люди. К примеру, наступил ты нечаянно человеку в автобусе на ногу. В Москве — тебя проклянут, и пока ты будешь ехать, на тебя ещё долго будут коситься. А там — наступил на ногу, а тебе: «Ты не поранился?» И тут же улыбнутся и забудут всё. Даже можно познакомиться и пойти вместе бутылку пива выпить. Здесь тоже такое бывает, но добрее люди — всё-таки далеко от Москвы. Столица диктует свои условия. И они очень жёсткие.

– Нет ли у вас чувства раздвоенности, когда профессия заставляет вас жить в Москве, а душа рвётся в другую сторону?

– Я человек от сохи: мне нравится в земле ковыряться. Каждый раз, как приезжаю в Кривошеино, что-то делаю: поле вспахали, газон привели в порядок, деревья посадили. Где бы ни жил, я всегда возвращаюсь на родину и встречаюсь с друзьями-одноклассниками. Мы жжём костёр, пьём пиво, делаем шашлыки. А бывает, что из Москвы приезжают прямо ко мне в Кривошеино. Гусев Дима из нашего театра, он родом из Томска, как-то собрался и приехал с женой и ребёнком, мой друг детства Андрей Санников бывает, другие ребята.  Конечно, хочется домой! Всегда! Но и в Москве меня уже очень многое держит.

– А у вас не остаётся при этих встречах горечь разочарования или грусть?

– Иногда бывает. Ведь мы всё ещё считаем себя молодыми, а недавно открыли печальный счёт. У нас на курсе уже двух человек не стало: лет шесть назад погибла в аварии в Екатеринбурге одна девчонка, у неё остался маленький ребёнок. И у одного нашего парня  остановилось сердце. Больное поколение, наверное. И точно так же одноклассники: кто-то спился или искололся. У меня есть одноклассник – здоровый, метра два. Его всё время звали, когда драка была: «Эдька, помоги!» Он раз-раз и всех разбросал. Его направили в ракетные войска. Приходит он оттуда и во время драки стоит в сторонке. Я говорю: «Эдя, ты чего?» А он: «Мне грудь проломили и вставили железную пластину. На неё надавишь, и всё внутри сломается». Вот так он сходил в армию в элитные войска. А когда я был дома в прошлом году, заехал в магазин за запчастями. Там сидит парень здоровый. Смотрю, что-то знакомое: «Эдя, ты что ли? Что здесь делаешь?» «А это, – говорит, – мой магазин». Был бандюган ещё тот, драчун, мозгов не хватало: двоечник постоянный. Я думал, сопьётся, умрёт. «У меня, – говорит, – уже вторая семья, двое детей». Стал заниматься спортом в 30 лет, идёт на чемпионат Сибири по боксу. Сделал операцию по замене пластины. Её теперь проломить невозможно. Бросил пить, курить. А другой одноклассник окончил школу с золотой медалью, поступил без экзаменов в главную томскую академию. А в результате встречаю спившегося человека. В деревне родители его держали, но надо и самому голову иметь. На свободу вырвался, и понеслось!

– Хозяйство в деревне у вас большое?

– Раньше был огород у дома, а ещё – соток двадцать картошки за деревней. Только из школы приходишь: «Лёша, пойдём, надо огород вскопать!» А картошка, вообще, проклятьем для меня была! Прополоть, подбить, окучить, выкопать. Сейчас хорошо: у отца мини-трактор. Завёл, поехали и всё сделали вдвоём. А вот покосы для меня были радостью. Ехали семей шесть, брали с собой покушать и флягу браги. Как только перерыв, мужики браги накатили! Но сначала поставят стога сена, а уж тогда можно было выпить.

– Ваши родители хотели, чтобы вы разделили их судьбу?

– Мама всегда хотела, чтобы я был рядом, чтобы она чаще видела своего внука. Но она гордится мной, тем, что я делаю, а я горжусь ими. Они меня очень любят и нас с сестрой поставили на ноги. Всегда помогают, поддерживают. Мама у меня такая боевая: в кадрах работала, в самодеятельности занималась. Говорят, каждый мужчина любит, прежде всего, свою мать и в любимой женщине видит какие-то её черты, силу её характера. Я приезжаю сейчас домой, и мама меня, взрослого мужика, может посадить к себе на колени и  уткнуться в плечо. Говорит: «Посиди маленько». И я как будто снова чувствую себя ребёнком. Мама меня ни разу в жизни не ударила. Всё объясняла, а не просто запрещала: «Нельзя, Лёша, не трогай!» Я своего сына точно также хочу вырастить в любви. Она очень мягкая, лояльная, но всегда добьётся своего. У нас был случай: сидели дома знакомые-друзья, выпивали, мы тут же, мелкие, крутились. И мама вдруг отцу говорит: «Саш, а было бы здорово выкопать бассейн небольшой, чтобы после бани плюхнуться туда!» Отец: «Наверное, здорово». «А давай сейчас выкопаем?!» И добавляет: «Я ж тебя знаю: если ты сейчас не выкопаешь, бассейна не будет». И он выкопал эту яму, куда на следующий день поместили большую ванну и мы, мелкие, там купались.

– В вашей родословной артисты были?

– Нет. Да я мало кого и знал. Мой отец недавно занялся поисками своей родословной и нашёл старинную фотографию, где мой дед сидит, маленький, и вся его семья рядом. Колонны из папье-маше, все в костюмах и обязательно в белых простроченных пимах. Деда со стороны матери я видел, знаю, что он с 1909 года рождения и был на войне. А вот деда по отцовской линии не застал. Отец рассказывал, что жили они на Алтае, что их сослали. Прадеда пешком гнали по Оби зимой без ботинок. Оказалось, у нас на Алтае было три табуна, и наш род раскулачивали: зажиточные были. Деда моего посадили. Видно, за то, что работал хорошо.

– И чем занимались?

– У них была перевалочная станция для рыбзавода, где рыбу со всей деревни собирали, чтобы потом загрузить на баржи и увезти в город. Рыли ямы-погреба, там лежал лёд. В деревнях же раньше не было холодильников. Туда клали рыбу и ждали, когда придут баржи. Лето было жаркое, всё растаяло, потекло, и рыба начала тухнуть. А год был голодный, и бабка с дедом раздали людям в деревне эту рыбу, чтоб не пропала. Кто-то стуканул, и деда посадили. Такие были времена! Я отцу говорю: «Пап, ты представляешь, в каком ты веке живёшь! Начинал при лучине: электричества не было, а сейчас у тебя в кармане лежат космические технологии: сотовый телефон!»

– А хулиганили когда-нибудь?

– Ещё как! Ранетки воровали. В Сибири же нет яблок, а ранетки в чужом саду самые вкусные. Получали солью в заднее место, сидеть неделю не могли. Состояли в детской комнате милиции за то, что залезли на телевизионную вышку и играли там в карты. А когда начали курить, чуть не подпалили пару гаражей. За нами милиция гонялась. И ещё помню постоянные драки.

– Стенка на стенку?

– Деревня на деревню. Идёшь на дискотеку в клуб, танцуешь, и вдруг говорят: «Ребята, наши люди пришли». На улице стоит толпа народу из другой деревни с цепями, со всеми делами. И мы договариваемся: чтобы не молотить толпу, выбрать представителей из двух сел. Кто победит. Хотя заканчивалось всё равно стенка на стенку. Помню случай, когда мы поехали в Новокривошеино на мотоциклах. Нас там избили, проткнули колёса, сломали поворотники, разбили фары, слили бензин. А у нас денег больше нет. И мы побитые катили домой эти мотоциклы километров 25-30.

– Но никого не убивали?

– Нет. У нас было негласное правило: до первой крови. У кого первая кровь, из драки выходит, и его не трогают. Пошёл, отплёвывается. И у нас очень уважали старших. А сейчас, я приезжал, тринадцатилетние пацаны, как шавки, человек 25, на одного взрослого набросились, р-р-р, р-р-р, и всё – человек лежит. Просто страшно! Но сейчас поколение меняется. Я смотрю на свою племянницу, ей пятнадцать: они не курят, как мы в подворотне, не пьют, спортом занимаются, в кружки ходят.

– Что вы почувствовали, когда впервые появились в театре «На Юго-Западе»?

– Я сразу попал на репетицию и слышу голос Валерия Романовича: «Матошин, что сидишь? Иди на сцену!» А там заслуженные артисты – Карина Дымонт и Олег Леушин. Мне Карина говорит: «Что ты не держишь меня? Держи!» Там надо было поддержку сделать, а у меня руки потрясываются, и сердце тук-тук-тук! Она на меня крикнула, и я чуть не в обмороке.

– Вам не обидно, когда кто-то играет роль, предназначенную для вас?

– У нас театр особый: мы приходим на репетицию и не знаем, кто кого будет играть. Выписывается и пробуется человек 20 на одну роль. И если ты хочешь играть эту роль, то докажешь всем, что это должен делать именно ты.

– Кто вам открыл глубины профессии?

– Все, с кем я работаю. Мне очень интересна режиссура Валерия Беляковича. Иначе давно бы ушёл. Он изменил всю мою жизнь, и я счастлив, что работаю в этом театре. Меня поразил когда-то Женя Бакалов, что приехал к нам из Пензы. Потрясающий актёр со старой школой! Он разборы роли делает интересные! У нас вообще принято подойти к актёру и сказать: «Слушай, Жень, а почему я должен именно так говорить монолог? Давай подумаем! Помоги мне!» У нас есть старшие по спектаклям и после каждого идёт обсуждение. Не всегда ты соглашаешься со старшим, но такой институт у нас существует. И это правильно: самому в себе вариться тяжело.

– А зритель что-то даёт в спектакле? Ведь бывает разный зал?!

– Иногда тяжело идёт спектакль, и ты как в вате. Но тем интереснее тебе зрителя зацепить: «Давай, просыпайся, родной!» Проснулся, и сразу по-другому всё пошло. У нас маленький зал, а как-то мы вывезли на гастроли камерный спектакль «Комната Джованни» на тысячу человек, и всё совершенно по-другому заиграло благодаря зрителям. Там был потрясающий момент: обычно у нас шест крепится между потолком и полом, а здесь сделали, чтобы он крепился только в пол. Когда я падаю с него, должна быть небольшая пауза. Я упал, дёрнул шест, а он чуть-чуть разболтался и вместо привычных 5 секунд раскачивался почти 30, как сердце, тук-тук-тук, медленно. Звукорежиссёр должен был включить музыку после паузы, а я лежу и думаю: «Миша, не включай музыку! Дождись конца!» И он как будто услышал: подождал, пока шест закончит своё движение: тук-тук-тук, и … тишина такая, как будто сердце остановилось. Это было потрясающе!

– Есть ли спектакли, где вы получаете наивысшее наслаждение?

– Я получаю удовольствие не от того, что я играю, и как я играю, а от того, что я в этом существую рядом с людьми, которые меня видят, а я вижу их. Самое потрясающее, когда есть контакт на сцене, тогда игра – это наслаждение! Но сначала нужно поставить жёсткие рамки, а потом в них импровизировать. Я в дневнике написал: «Как замечательно быть нормальным человеком, а не сумасшедшим. Ты можешь поиграть в сумасшедшего, и благодаря театру прожить несколько жизней». Но это тяжело. Мне сказал один актёр: «Знаешь, почему я пью? Потому что трижды в неделю умираю: два раза меня закалывают, один раз я вешаюсь или умирает моя сценическая жена». И он в какой-то степени прав: ведь в спектакле ты тратишь свои собственные нервные клетки. Я не могу полностью перевоплотиться в Дракулу или Треплева. У меня сердце по-другому бьётся, и именно мой жизненный опыт будет говорить, как вести себя в данной ситуации.

– Вы фанатично преданы театру или это просто ваша профессия?

– Фанатизм – болезнь. Везде нужно знать грань. К профессии я отношусь очень серьёзно: зачем халтурить? Но у меня есть семья, есть сын, ради которого я живу. Когда он появился, я понял: всё остальное вокруг – пыль. Я его беру на руки, когда мы гуляем, и он мне говорит не «автобус», а «абу», и у меня слёзы. Он ко мне ручки тянет, и я счастлив! Долго он называл меня мамой. Когда же, наконец, сказал «папа», я прослезился. Моя любовь к нему – это жизнь дальше! Только теперь я понял, почему мама мне говорила: «Лёш, мы вас любим больше! Ты всё поймёшь, когда у тебя будет свой ребёнок!» И когда родился мой сын, я сказал: «Мам, я всё понял. Но теперь я тебя ещё больше люблю!»

– Способна ли любовь изменить характер человека, его привычки?

– Когда ты полюбишь кого-то по-настоящему, ты изменишься. Любовь творит чудеса. Но и страшные вещи тоже. Если моему любимому человеку угрожает опасность, я ради него готов на всё, я глотку перегрызу! Сколько раз я задумывался над этим. Не дай Бог, кто-нибудь, когда-нибудь ринется на моего сына, на мою жену!

– А какие у вас складываются отношения с кино?

– Поначалу я считал кино лишь дополнительным заработком. А потом снялся с Леонидом Каневским, и многое открыл для себя. Я был совсем зелёный, не знал, как в кадр встать. А он оказался абсолютно без понтов мужик, прекрасный рассказчик, замечательный дядька. Ему 72 года, а выглядит на 40. И очень интеллигентный человек. Я ему по роли говорю: «Леонид Семёнович, ваша семья погибла! Крепитесь». А он просто сел и всё. «Что ж такое! – думаю, – Играть же надо: ну, хоть слезу пусти! У тебя же семью убили!». Потом поехал на озвучку. Появляется этот кадр и …. я заревел! Я был в шоке! Он знает, как это сделать в кадре! Это огромный урок для меня, который дорогого стоит!

Наталья САВВАТЕЕВА

Май 2012 г.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.