Метафизика Римаса Туминаса

Tuminas

— Камбурова: Вы ро­дились в деревне среди полей, деревьев, где не было высоких зданий. Я понимаю, откуда у вас это чувство природы.

— Да, я родился в отдален­ной деревне, и роды при­нимала соседка. И в яслях я не был никогда. Отец был фронтовик, контужен был. В 1945 году вернулся, же­нился на моей матери, она староверка.

— Камбурова: Мама рус­ская?

— Да. Триста лет они там живут. А отец — католик, и мама приняла католическую веру. И только в конце жиз­ни сказала мне: «У отца на могиле католический крест, а ты мне поставь право­славный». Так я и сделал. Отец был очень сложного характера. Он учитель. И все время с районными властя­ми конфликтовал, поэтому его часто переводили из школы в школу.

— Камбурова: И вам при­ходилось переезжать?

— Да, шесть раз мы пере­езжали. Весь скарб наш умещался на машине-полу­торке: шкаф, диван, зер­кало, и почему-то пальма всегда, привязаны к борту. Но все это другой стороной. Когда мебель стоит к стен­ке, мы видим только фасады и нам кажется, что живем красиво, а когда все это со­бираешь в кучу, открывается вторая некрасивая сторона. И мне так жалко стало маму, что вот так мы живем. Мне всегда было интересно, что же там за фасадом. В нашей профессии это главное — рассматривать некрасивую оборотную сторону вещей. Быть может там и есть на­стоящая жизнь.

— Камбурова: Быт у вас был тяжелый. Много при­ходилось работать?

— Я до восемнадцати лет жил в деревне, и коров доил, и косил. Поэтому у меня и лапы такие. Вот у режиссеров, я смотрел, руки тонкие, красивые, как у музыкантов, а у меня лапы такие, не режиссерские руки. Я делал скамейки, сто­лы, стулья, табуретки, двери делал. Так что по сей день, когда я вижу дерево, доску, я прямо дрожу от запаха. Конечно, никто не купил бы мою мебель — грубо сдела­но. До конца завершить я не могу, нет терпения.

— Кленская:А спектакли завершаете!

— Не хочу завершать, но приходится!

— Камбурова: А в дет­стве разыгрывали спек­такли?

— Я всегда разыгрывал. Когда приезжал на новое место, незнакомые все, а я разыгрывал врача, и всех лечил, делал инъекции. У всех распухали руки, ноги, приходили родители к моей маме, объясняться: «Что же ваш сын делает, что он врача изображает». А дети верили, что я врач.

— Камбурова: Вам хоте­лось выйти за рамки обы­денности?

— Да, за рамки. Всегда кого-нибудь играл, и не ви­дел театра, а уже соорудил в дверном проеме сцену, повесил там занавес. На табуретки ставил девочек и заставлял их читать, играть.

— Кленская: Откуда вот это?

— Я не знаю, но театр в деревне очень ощутим, по­нятен, очень виден. Потому что во дворах играли, встре­чались, театрализовано все эти праздники происходили.

— Камбурова: И, навер­ное, хотелось не только ставить спектакли, но и самому быть актером?

— Я хотел петь. Я выходил в поле, потому что стыдно было. И там пел, вернее не пел, а кричал. Мне ка­залось, что я призван быть певцом. Потом аккордеон отец одолжил у кого-то. Я начал изучать «Степь да степь кругом». Но вскоре от­няли аккордеон, надо было вернуть. Потом в оркестр пошел. Духовой оркестр был в деревне, я на альте играл. Одно время я подрабатывал киномехаником. И я стал таким важным для себя. Учителя подходили ко мне: «Фильм хороший сегодня?» «Да, очень хороший!» Я про­сматривал ночами, чтобы рассказать утром учителям про что фильм. И если где- то там целовались или где- то на кровати, то этот кадр прикрывался, тушился. Но я потом ночью собирал всех ребят и показывал этот кадр. Такая порнография была — что вы!

— Кленская: Это мальчи­шек волновало?

Очень! В чешском филь­ме героя отклонила женщи­на, оставила, он идет домой мимо витрин, мимо кафе и слышатся звуки туфель: тах-тах-тах… после дождя, и эти звуки города большого где-то далеко, где стучат каблуки. И мы набивали на свою обувь железки. Но где постучишь, ни тротуара, ничего, один песок, земля. Выходили мы на асфальти­рованную дорогу до Вильнюса, и там ходили с девоч­ками и стучали каблуками. Я думал, когда меня разлюбит девушка, я обязательно по­вторю этот кадр, буду идти в «грустном» плаще домой и стучать каблуками. А еще я признаюсь, что хотел быть скульптором и даже из камня делал скульптуры. Сначала не было ничего, потом пла­стилин появился, потом глина. И я даже слепил бюст Ленина.

— Камбурова: Похожий?

— Очень похожий! Где- то есть даже фотография. Но потом пришел финин­спектор, он проверял, не занимается ли кто-нибудь надомным трудом, и увидел Ленина на этажерке. «А что это?» «Ленин». «Да. А раз­решение есть? Знаете, что святыню нельзя изображать всем, кто захочет». «Ну, так я же для себя!» «Нет, нель­зя!» Подошли, взяли и возле кухни разбили.

— Камбурова: Так они еще большее кощунство совершили! Но вы, на­сколько я знаю, еще и ра­бочие профессии освоили.

— Да, но это позже. Отец часто покидал нас, потом возвращался. Однажды мне пришлось его искать. Мама плачет по ночам, и я решил примирить их. И на велоси­педе поехал в город искать отца. Когда по пал в город, то изумился: «Боже, где же я его найду?!»

— Камбурова: Вы в первый раз оказались в городе?

— Да, впервые в жизни.

— Камбурова: Это был Вильнюс?

— Нет, Клайпеда, у моря. Мне казалось, что в горо­де всего несколько улиц и несколько домов. А меня еще милиция остановила, и ниппели выкрутили у вело­сипеда. Нельзя тогда было на велосипеде ездить по улицам.

— Камбурова: Почему нельзя?

— Опасно. По дворам можно было. А как я поеду назад, и мама не знает. Я ей сказал, что по делам поехал и вечером вернусь. Но как ни странно, я отца все-таки увидел, совер­шенно случайно. Он зашел в дом, я за ним. Помню звуки какие-то, женщины, компания. Я постучался, зашел, он был смущен, и начал мне быстренько, нервно что-то показы­вать, примерять на меня какие-то штаны. В бушлат моряцкий меня одел. А я ему говорю: «Возвращай­ся папа, мама плачет». Как-то он задумался, по­молчали, посидели, и я пошел домой, не сказав ему, что ниппели выкру­тили. К утру добрался. А отец потом приехал, взял маму в город, а я остался в деревне один, потому что мне нужно было закончить одиннадцатый класс. Так и прожил год, прозимовал. А мне было шестнадцать. Я захотел иметь хозяйку, жену. Никакой там любви, романтики не было, но нужна была помощь по хозяйству. У меня был ого­род и курицы. Но к весне меня выгнали, потому что площадь была служебная. И я приехал к родителям и пошел работать, и учился в вечерней школе, поскольку я боялся дневного обуче­ния. В вечерке кузнецы, милиционеры, а я самый молодой был. А днем я ра­ботал сварщиком. У меня есть четвертая категория сварщика, так что я в теа­тре помогаю иногда.

Кленская: А расскажи­те про перчатку, которую вы в детстве потеряли, и из этой истории в даль­нейшем вырос целый образ в вашем спектакле «Маскарад».

— Да. Оттепель, снег. Мы с мальчишками построили крепость. А я всегда что-нибудь терял и приходил домой то без шарфа, то без перчатки одной. И отцу это уже надоело. Он вы­гнал меня: «Без перчатки не возвращайся!» А уже стемнело, и я разворотил всю крепость, но перчатку так и не нашел. А утром мы договаривались прийти в крепость и дальше играть. Я расплакался.

— Кленская: Ведь ничего не поправить, крепость то разрушена.

— Да. И в «Маскараде» я решил этот случай ото­бразить. Ведь у Нины могут быть потеряны в снегу боти­ночек, или балетная туфля, или ресницы. И мы в этот большой двухметровый ком закатали ее ресницы. Так что все идет из детства.

— Кленская: Воспоми­нания не отпускают, они застревают в голове, в эмоциях и воплощаются в творчестве. Скажите, а в «Евгении Онегине» вы любили Ольгу больше, чем Татьяну?

— Нет, наверное, все-таки Татьяну. И мне очень понра­вилось, потом я уже сказал актерам словами доктора Живаго, что искусство всег­да говорит о смерти, посто­янно. Вот когда ты об этом разговариваешь, рождается новая жизнь, одномомент­но. Сколько бы ты не го­ворил про смерть, всегда рождается новая жизнь. Это не грустно, не безнадежно. Если говоришь о смерти, ты свыкаешься и начинаешь с ней дружить.

— Камбурова: Так было, есть и будет.

— Да, так что она с нами, она наша.

— Кленская: Но вот чув­ства, которые возникают: предательство, ревность, страх — они же возвра­щаются к вам не только в спектакле, они не ис­чезают из жизни, напо­минают о себе?

— Конечно, жизнь груба, но когда чувствую, что уже какой-то обозленный ста­новлюсь, какой-то деструк­тивный, то хочется крикнуть, махнуть и сделать острый спектакль, обвинить кого- то, убить. А потом на дру­гой день все проходит и ты опять улыбаешься.

— Камбурова: Госпожа по­эзия приходит на помощь?

— Да и обращаешься к доктору Чехову, и он тебе протягивает пьесу, и ты успокаиваешься и выздо­равливаешь, и уходит это зло, снимаются эти бес­смысленные политические и социальные вопросы.

— Кленская: Бегство в театр?

— Камбурова: Бегство от безумия мира.

— Но я немножко встрево­жен, переживаю за театр. В нем воцарилась такая поверхностность, при­близительность, имитация жизни. И я думаю: «Ну почему же нельзя глубже, почему нельзя покопаться и найти нерв человека. Вот схватил человека, в жизни когда-то увидел, или это мама, или отец. Я однажды бабушку уви­дел какую-то незнакомую, пожилая женщина шла так трудно, на горку по улице узкой, моросило еще. А я сидел в зубном кабинете и был готов выдержать боль, я вцепился в поручни. И окно до пола было, и я смотрю, она идет и тащит сумку какую-то, перекоси­лось вся сумка, и я поду­мал: «А кому сейчас хуже, мне или ей? Ей». И мне стало жалко ее, а не себя. И знаете как чудо произо­шло — я не почувствовал боли, потому что думал о трудностях этой женщины. И вдруг что-то переверну­лось в сознании.

— Камбурова: Сострада­ние как анестезия сра­ботала?

— Да сработало сострада­ние к ближнему. И я студен­там не перестаю повторять: другого, не себя выражай. «Выразить себя хочу!» Но кто тебя просил, иди домой и там себя выражай. А на сцене ты должен понять и отразить суть другого.

Елена КАМБУРОВА, Ирина КЛЕНСКАЯ

ведущие программы «Нездешние вечера»

на «Радио Орфей».

Эфир каждое воскресенье в 22.00.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.