Юрий Любимов: Здесь без боя нельзя.

Перечислять все, что сделано Юрием Любимовым, бессмысленно: Театр На Таганке — едва ли не самый известный театр в мире. Всю свою творческую жизнь Любимов постоянно преодолевал барьеры, нарушал границы. Но работал так, как будто они ничего не значат, делая в искусстве то, что считал необходимым… Сегодня при разговоре об этом режиссере нельзя не назвать его «уникальным»: пожалуй, еще никому не удавалось отпраздновать сорокалетие собственного театра, оставаясь при этом в авангарде.

— В международный день музеев существует традиция открывать свободный вход во все исторические здания. В день юбилея Таганки вам тоже нужно открыть свой исторический кабинет для посещения зрителей.

— А что, это любопытно. Я подумаю.

— А кто последний оставил свой автограф на этих стенах?

— Самый последний? Не Чубайс ли? Тут и Березовский, и Президент, и Лужков… А вот великие, пожалуйста, целый вагон: и Белль, и Артур Миллер, и Солженицын. Все политбюро Италии, все политбюро Германии, даже герои-панфиловцы. Американцы какие-то великие, артисты великие – кого тут только нет: хорошо хоть осталось, могли ведь закрасить. Тут ведь и потолок валился. Хотя это здание историческое – не от моей личности. Оно конца XIX века – памятник архитектуры. Ленин тут выступал, и доска была в память об этом событии. Когда театр хотели закрыть, сломать хотели, я говорил: «Как вы можете? Тут же Ленин выступал!»

— Сорок лет назад вам удалось собрать потрясающую труппу. Все мужики, как на подбор.

— Ну да, бандюги. Брутальные. Но это для меня не было главным. Мне не дали взять весь мой первый курс в Щукинском. Я выторговал себе только двенадцать человек. Потом начал делать новый репертуар. И пошло: «Павшие и живые» — скандал, «Антимиры» — скандал, «Десять дней, которые потрясли мир» ругали. А дальше театр стал знаменитым и начались трудности: актеры расслабились, потому что привыкли, что они всегда наверху, на гребне. А когда я уехал, театр вообще развалился. А я проявил самонадеянность: подумал, что вернусь, и за год все исправлю, но ничего уже не смог сделать. Потому что приехал к разваленному Карфагену. Тем более, в стране был полный раскардаш. А когда у нас начался капитализм, нашлись люди, которые сказали: «Давайте мы построим вам театр. Будет ваш частный театр». Я говорю: «Это нельзя делать, я прогорю через полгода».

— Почему? Ведь у вас всегда полный зал.

— Зал полный ничего не обеспечивает. Все-таки, какую-никакую зарплату платит город. Он берет часть расходов на себя. Хотя я — за кассу. Очередь стоит — очень хорошо. Появились спекулянты — я расстраиваюсь, потому что они сволочи: не дают спокойно купить билет людям, которые хотят попасть в театр. Какие-то у них связи, панамы или коррупция. Где видят горяченькое, сразу скупают. А публика сейчас, наоборот, какая-то более приличная стала (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить). Это не зеваки, которые идут по бойкой площади и им все равно куда — в казино или в театр.

— Вы много работали на западе. Там публика отличается от нашей?

— Она более разбирается в стилях, в манере, в находках, в необычности решений, в игре… А мы иногда подделку не можем отличить от подлинника, находки от плагиата… Это грустное, конечно, размышление — уж не знаю, то ли от старости, то ли от наблюдательности. Работая там, я многое понял. Очень часто мы рассчитываем на русское авось. Вот я выйду и сыграю! А так не бывает. И поэтому профессия начинает выветриваться. И все больше появляется актерский дилетантизм. Сейчас в большинстве случаев господствует халтура. Может, я и крайне резко говорю — но в искусстве иначе нельзя. Я вам задам вопрос, можно? У вас бывает так, что вы смотрите на сцену и не понимаете, зачем это сделано?

— Бывает, конечно.

— Вот и я иногда не понимаю, что они хотят, хотя и считаю себя до некоторой степени профессионалом. Мне говорил композитор Мартынов, что пошел с надеждой в один театр, и там ему стало так плохо, физически, что он еле выбрался… Все выдрючиваются, как могут, и я не понимаю смысла. Может, вы мне объясните?

— Мне кажется, это оттого, что по-человечески не обеспечено, душевно не тратятся.

— У артистов сейчас главный аргумент — денежный. Причем такой: «Меня в другой театр зовут, там 200 долларов дают». Я говорю: «У тебя же есть график. Ты думаешь,  если ты скажешь, что сегодня можешь играть, а завтра занят в другом месте, тебя больше ценить будут? Не будут. Иди». Иначе я не могу — мы же репертуарный театр.

— Но артиста можно понять. Ему жить надо как-то, а зарплата в театре маленькая…

— Да, не умеют у нас ценить хорошую работу. Платить за нее не умеют. И все говорят только: «Мы вам прибавляем, мы вам прибавляем…» Что они прибавляют? Вот учительницы скинулись и обратно вернули прибавку — обиделись дамы. Обидно, конечно, три копейки получить. Иностранцев поражает: на эти деньги жить нельзя. Но у них и другое отношение к труду! Я там познал другую систему, где сжатые сроки, где не понимают, что значит переносить премьеру, где не терпят вообще, чтобы кто-то пришел на репетицию полупьяным, потому что ценят хорошую работу, ценят!

— А я слышала от многих режиссеров, что в Европе и Америке с театром дела обстоят хуже, чем у нас.

— Неправда. Не верьте им. Как будто баранов считают. Поголовье нигде нельзя считать. Все люди разные, все страны разные. В Польше много неурядиц, но это театральная страна. Маленькая Финляндия — театральная. Там любят театр. А в великой Италия — слабый драматический театр, хотя и там, конечно, возникают иногда знаменитые театры, но это все на уровне Гольдони — а у нас на уровне Островского: Счастливцев -Несчастливцев… Театр преобразуется очень мало, преобразуют его только крупные фигуры, (¡в том числе драматурги — Мольер, Шекспир, Аристофан, Софокл, Евриппид и так далее. У нас — Сухово-Кобылин, Грибоедов, Пушкин не хуже Шекспира, с моей точки зрения.

— В последнее время вы сами делаете композиции, и ваш новый спектакль «Идите и остановите прогресс» не исключение… Чем вам интересны обериуты?

— Из ОБЭРИУ я больше всего люблю Введенского. По необычности образов, которые им владеют, это ни на кого не похожий поэт, и его никто не знает, две трети того, что он сочинил, пропало после его ареста в 37 году. А сейчас ведь эпоха абсурдизма: никто никому не нужен. Все заняты своими делами, своим выживанием, своим устройством, идет дисбаланс, дисгармония, не только у нас, а везде. Мир вступил в черную полосу: столько глупостей, жестокостей, нелепостей, что как раз — «горит бессмыслицы звезда, она одна, без дна». Это Введенский. Актуальнее некуда.

— Вы уже давно зарыли свой актерский талант в землю, и вот в «Шарашке» вышли, наконец, на сцену в роли Сталина. Возможно, репетируете еще какую-то роль?

— Нет. Потому что это несовместимо с профессией режиссера. Чтобы держать режиссуру в руках, нужно отдавать этому все время. И как только я получил театр, понял, что надо бросать актерство. А в «Шарашке» совсем другое. Там, кроме меня, никто не сыграет. Не потому, что я такой актер хороший. Там так сделано: «Вся страна звала его хозяином». А в этом театре пока я хозяин. Хоть он и не мой, а государственный. И в любую минуту меня могут выгнать. Даже сейчас. Да и бог с ними. Я не боюсь этого. Если придут и скажут: «Мы назначили другого», возьму вот эту лампу Эрдмана и еще кое-что свое — и до свидания. Мне уже 87-й год. С четырнадцати лет работаю. Да я и сам уйду, когда пойму, что не контролирую репетицию, что не могу придумать спектакль. Сразу будет видно, что я не владею ситуацией, как говорят нонче, не врубаюсь.

— Когда шли репетиции «Шарашки», Солженицын давал вам какие-то советы?

— Нет. Он не давал мне никаких ЦУ, а просто пришел на премьеру со всей семьей. После спектакля помощник президента попросил меня вручить Солженицыну орден Андрея Первозванного. Кончился спектакль, публика хлопает, а Солженицын орден не взял. «Мой народ живет так плохо, что мне стыдно, и я не возьму». Опять на Таганке произошел скандал. Ну что ж, такое уж место скандальное…

— Ваша книга называется «Я». Это вызов?

— Нет. Она же о моей жизни. Там самое главное — мои дневники, часть которых, к сожалению, потерялась, а часть сохранилась в «Тетради, обосранной голубями» — это самое ценное.

— Книга такая толстая. Вы, наверное, получили за нее большой гонорар?

— Да что вы. Заплатили какие-то жалкие гроши. Даже говорить-то противно. Обманывают. Два издания выпустили — мне ничего не сказали.

— Ваш сын, насколько я знаю, сейчас живет с вами…

— Да, он сказал, что хочет жить со старым отцом и с мамой, но не знаю, как он здесь приживется, ему туг сложно очень.

— Почему?

— Он в Англии жил и закончил там все, что нужно: двенадцатилетку в Кембридже, университет в Ковентри, получил мантии свои, шапочки. Это — «оттуда господин», поэтому он многого у нас не понимает. С большим удивлением смотрит вокруг. Пока не очаровывается. Но, слава богу, спортом занимался много, поэтому я за него не волнуюсь: он сможет за себя постоять, он знает бои…

— Вы думаете, это может ему пригодиться?

— Здесь — да. Здесь без боя нельзя. Вот у нас рядом с домом опять избили взрослого мужчину. Шпана какая-то 16-летняя, сломали ребро, сняли ботинки, куртку. Отобрали мобильник, еще что-то. Ну что вы — это бандитский город. Это ж надо! В XXI веке живем, как в Чикаго двадцатых годов, да еще и похуже. Не любят у нас про это говорить. Но я считаю — горькие лекарства нужны, это еще Лермонтов сказал: «В наше врёмя нужны горькие лекарства и едкие истины». А мы не любим. Считаем, что и так проскочим. Да вспомните Александра Сергеевича бессмертного: «В России нет закона. Есть столб, а на нем — корона».

— Вполне отражает картину современности…

— Да. Нонче в моде великая держава, патриотизм.

— А как вы к этому относитесь?

— Ну как? Смеюсь. Нельзя же на одной козе все время ездить, она так и молоко перестанет давать. Хотя ситуация в стране сейчас быстро меняется. Вот я всю жизнь хотел «Ревизора» сделать. Только придумаю, как, — а все уже куда-то убежало, и появился другой идиотизм. К примеру, взятки сейчас берут открыто и совершенно спокойно. Останавливает милиционер, узнал меня и говорит: «С вас два билетика в Большой театр». Оказалось, это две сторублевки. Уже с юмором взятки требуют.

— На что у вас хватает времени, кроме работы?

— Ни на что. Руководитель театра — это все равно, что главврач в сумасшедшем доме. Я нисколько не преувеличиваю. Ну, если главврач заинтересован вылечить кого-то. А сумасшедший ведь не очень хочет лечиться — он думает, как бы самому выйти, а врача скрутить и оставить в клетке прикованным. Анекдоты все про это. Больной говорит: «Я Иисус Христос» — «Да не ты Иисус Христос, а я», — отвечает доктор.

— Какой у вас самый любимый анекдот?

— Ой, я забываю их. Последнее время мне очень нравился: новый русский поймал золотую рыбку и говорит: ну говори, сука, что тебе надо, загадывай. А не то голову оторву.

— А вам чувство юмора помогает в жизни?

— Конечно, помогает. Я вообще считаю, что человек без чувства юмора — это холодильник с гвоздями.

— Почему с гвоздями?

— А вы себе представьте — вот холодильник, набитый гвоздями.

— Очень голодно.

— И глупо чрезвычайно. Это я выдумал сам, поэтому можете продавать — не плагиат.

Вера КАЛМЫКОВА

Май 2004 года.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.