Александр Ширвиндт: Мне не хватает фанатизма.

 Брать интервью у Александра Ширвиндта практически невозможно. Не потому, что он отказывает. А потому, что как только ты задаешь свой первый вопрос, дверь в его кабинет открывается и врывается, например, взбудораженный Юрий Васильев. Говорит, что на минутку, а потом десять минут в лицах показывает новое решение финала своей постановки. А как только ты открываешь рот, чтобы продолжить разговор, дверь приоткрывается снова и появляется представительница литературной части Ольга Галахова, которой из Тюмени привезли муксун, и она решила угостить им худрука и положить рыбу в его холодильник. И тут уж неизбежно хочется спросить у Ширвиндта…

— Александр Анатольевич, когда на рыбалку поедете?

— Сначала надо смотаться на гастроли, а потом в июле-августе — на Валдай. Правда, до этого хочу еще съездить на футбол в Португалию. Я, конечно, не ярый болельщик, но сижу и переживаю. Тут так расстроился, когда наши с Норвегией играли! И только закончился матч, как уже звонят с какого-то канала и просят в эфире прокомментировать, как бы я составил сборную страны после подобной игры. С какого перепугу это должен делать я — не понятно. Представьте себе картину, если бы Ярцев пришел в театр и стал распределять роли?! Но так уж исторически сложилось, что в искусстве и в спорте понимают все. Это трагедия. К реактору-то не поползут с точками зрения, зато всё знают, как надо тренировать, кому дать роль и что ставить. Страна советов.

— Я тоже хочу попросить вас прокомментировать… название вашего нового спектакля «Швейк,  или Гимн идиотизму». Как можно догадаться гимн поется и российскому идиотизму тоже?

— А как же! Вот простой пример: в усадьбе Архангельское восстанавливают замечательный Театр Гонзаго, который этой осенью должны открывать, но сейчас туда потянулись люди с большими деньгами и стали скупать земли. Успокаивают тем, что ничего вокруг трогать и ломать не будут. Но какой же это театр Гонзаго, рядом с которым выстроят миллионные терема? И вся общественность, а я в попечительском совете, против строительства, и Громов нас поддерживает. А толку нет! Если же говорить о «Швейке», то в нем есть несколько таких тем, которые сегодня очень актуальны: суд, прокуратура, армия, церковь, война…

— Когда вы выпускаете спектакль, чье мнение для вас важно, удалась постановка или нет?

— Прежде всего свое. И мне с ним сложно спорить. Вообще, театр — страшная штука, потому что в нем увлекаешься, как баба, а глаза открываются потом. Влюбляешься в красочку, в находочку, в поворот, но проходах время, и ты вдруг понимаешь: ой, не надо было (по отношению к «Швейку» это тоже применительно). И это самая большая трагедия всех премьер, когда задним числом видишь, что лишнее. Но я вынужден верить себе, а иначе как работать? В идеале около уха должен быть тот, кто мог бы что-то подсказать на предфинише. Но, к сожалению, таких нейтрально — спокойно-доброжелательных людей нет физически. Звать друзей-режиссеров или актеров опасно, поэтому и «нюхаешь» случайных зрителей.

Ну а еще есть круг людей, чье мнение о постановке для меня важно, и я огорчаюсь, если им не нравится. Но они хитрые и умные и, например, сначала ждут сумму ощущений других. Есть те, кто на «Швейка» еще не приходил — это Захаров, Рязанов. Потому что врать не хотят, а обижать не могут. Я ведь тоже попадаю к друзьям на спектакли. Скажу честно: это каторга! Приходится или честно говорить: «Замечательно!», или: «Да, интересно». Но сказать, что говно — нельзя. Друзья — не друзья, а художника, как говорится, обидеть легко. Так что надо всегда восторгаться. Или откладывать приход, ссылаясь на занятость.

— Но кто-то уже видел «Швейка»?

— Да. Одни говорят: «Спасибо, очень милый, хулиганский спектакль», другие: «Ну вот, это логический конец! Артистов стали продавать за доллары, а они и не отказываются!» И тут важно понять, с чем люди приходят в театр. У профессиональных зрителей отсутствует непосредственность восприятия, не говоря уже о критике. Поэтому они изначально Зотовы все принимать в штыки — можно даже занавес не открывать. Я знал, что премьера вызовет скандал, что нас окунут по шею во все, но меня это, по большому счету, не волнует. Я просто хочу, чтобы в зале народ смеялся.

— За те годы, что вы занимаетесь смешным в малых и больших формах, стала ли для вас предсказуема реакция зрителей?

—  Удивительно, но нет. Иногда думаешь — вот тут они засмеются, а в ответ — полная тишина. А иногда вдруг неожиданная реакция. С одной стороны, в театре смех — вопрос индивидуальный, с другой — стадный, связанный с цепной реакцией восприятия. На «Слишком женатом таксисте» ржа такая стоит, но все равно находится человек, который думает, что либо он сходит с ума, либо все вокруг дебилы. И вот сидят 1250 человек. И я иногда захожу наверх, чтобы посмотреть на зрителей, и каждый раз вижу одну и ту же картину: народ смеется, а среди этого кача торчат люди, которые думают, что они попали в сумасшедший дом.

— В октябре Театру сатиры стукнет 80. Помнится, вы хотели к этой дате возродить на сцене жанр обозрений. Дело движется?

— Нас немного охладили тем, что 80 лет — это, оказывается, не юбилей. Потому что юбилеи — все то, что кратно 25. А 80 — всего лишь праздник. Все вокруг уже завелись, мечтая под это дело получить звания и подарки. Но я и не думал устраивать юбилей, хочу сделать спектакль-обозрение: устроить на сцене подиум с показом мод и дать срез времени, в который будет вкраплена история театра. Начиная свой рассказ с 1924 года, мы покажем и костюмы того времени, и музыку, и тамошних Тэффи, Вертинского, ну и конечно, Театр Сатиры. Сложная идея, но мерещится мне это именно гак.

— А как вам мерещится Аверченко, поставить которого вы хотите очень давно?

— Вообще, все, что осталось от литературы 1910-1915-х годов — абсолютный слепок нашей сегодняшней жизни… С Аверченко та же история, что и с обозрениями, — тьма смешного материала, а придумать каркас, на котором бы все держалось, сложно. Коковкин мучается с этой пьесой, мы уже договорились, что дадим все через историю «Сатирикона». Но когда он принес первый вариант, то в нем было много всего, а собственно Аверченко куда-то пропал. Жду вот, когда принесет второй вариант. Я горю этим делом, хотя вижу себя только куратором.

— В последнее время в театрах стали очень активно ставить русскую классику, «Последних жертв» в следующем сезоне будет три. Как думаете, чем вызван такой повышенный интерес?

— С одной стороны, тем, что нет современных пьес, а с другой тем, что без классики русский репертуарный театр физиологически не может жить. Даже в наш безумный век. Вот Захаров ставит «Последнюю жертву». Значит, он что-то в ней увидел. Он же не будет делать из этого мюзикл. А, условно говоря, молодой способный режиссер будет делать из «Грозы» то, что он в ней увидел. Ему хрестоматийная «Гроза» до фени. Это разница подхода, возрастного менталитета. Раньше, прежде чем подступиться к «Гамлету», сто раз думали. А сейчас все проще: «Во! «Гамлет»! Ну-ка, он — педераст. Ну-ка, он — импотент…»

— Галина Волчек сказала мне, что почти не видит среди театральных выпускников людей с «лампочкой внутри» и думает: зачем их обманули и держали четыре года? Вы, проработав в Щуке более 40 лет, чувствуете своих студентов в чем-то обманутыми?

— А с «лампочкой» вообще проблема. Увидеть ее в человеке при поступлении очень трудно, особенно при нашей системе приема. Потому что басня плюс стихотворение ничего не показывают. Ведь есть профессиональные поступальщики, которые мечтают быть актерами, учатся в драмкружках, потом еще берут педагога и долбят с ним эту басню. И, конечно, когда приезжает из глубинки человек с «лампочкой», но при этом ничего не умеет, то понять, горит она в нем или нет — трудно. А если к тому же в приемной комиссии сидит некто X, который сам без «лампочки», о чем говорить? Вот и выпускается курс 25 человек. Дай Бог, чтобы среди них было две «лампочки».

И проблема в том, как привлечь зрителя на молодого, неизвестного актера? Даже если он удачно работает в театре, о нем никто не знает, разве что молва разнесет слух. И как ему раскрутиться? Да, здесь велик элемент случая. Ему надо сняться в шедевре, но как в него попасть? Вот молодежь и мечется по разным сериалам, и все стирается, нивелируется. А ведь над именем надо работать скрупулезно, постепенно накапливая себе процент популярности…

— Ваше имя всегда собирает аншлаги. Признайтесь, быть знаменитым некрасиво?

— Любят у нас цитаты вырывать из контекста — «нет маленьких ролей, есть маленькие актеры» или «быть знаменитым некрасиво». Ведь Пастернак совершенно не то имел в виду!.. Я вспоминаю, как ответил на вопрос, не мешает ли ему его популярность, Альберто Соли: «Дико мешала, когда её не было!» — А вообще, это зависит от характера. Я знаю массу людей, которые ходят по улице и только того и ждут, когда их узнают и попросят автограф. А есть такие, как Папанов, который носил огромную кепку, черные очки на пол-лица, чтобы его никто, не узнал. И я это не люблю, ведь надо улыбаться, кивать, ждать, пока узнавший меня найдет ручку, чтобы я написал автограф, а приятель его удивляется: зачем у меня брать автограф, потому что меня не знает. Фарсовая ситуация! Но к своей популярности я дико спокоен. Не это главное. Ведь от чего надо отсчитывать жизнь? От некролога!

— Неожиданное решение!

— Жизнь оценивается, не от количества подушечек для орденов, которые несут впереди, а по фактам биографии — кто ты был, что сделал, сыграл, поставил. И качество этих фактов — важно. Но я понял, что качество фактов зависит от того, кто и как их составляет. Если это составляет чиновник, то он берет досье и пишет: родился, пригодился, совсем не пригодился, не сидел. А если пишет тот, кто относится к тебе доброжелательно или снисходительно, то это другая интонация. Поэтому, думаю,  мне самому надо зажмуриться и, написать себе некролог. А потом посмотреть на это и подумать, над какими пустотами еще надо поработать.

— Стали бы вы писать в своем некрологе слова, которые Олег Ефремов сказал вам в последнюю встречу?

—  А это как раз та пустота, которую уже не заполнить… Ведь у нас с Ефремовым была своя несбывшаяся великая мечта. Несбывшийся театр. Когда нависла угроза сноса здания «Современника» у гостиницы «Пекин», замаячила возможность переселиться в Дом актера на Воровского. Идея овладела Ефремовым, он меня вызвал в ресторан, и под водочку мы нарисовали картину единственного в мире театра, где внизу, на большой сцене, он будет творить свое, глубоко мхатовское, а я — наверху, в уютном маленьком зальчике. Но дело дальше разговора не сдвинулось. И когда мы встретились с Ефремовым незадолго до его смерти, то, вспомнив про этот проект, он обнял меня и сказал: «Мы просрали нашу с тобой биографию, Шура!» Если говорить об эмоции, то смысл его слов был гораздо шире, чем наша несостоявшаяся мечта.

— По отношению к себе вы эту фразу можете произнести?

—  Очень часто. А в последнее время все чаще и чаще. Не потому, что мало орденов, званий и побед, а потому, что я сейчас немного перестал ощущать смысл своего существования. И моим главным вопросом становится: «А зачем?» Это возрастное, конечно. А еще исходит из моего характера, потому что я всегда был разбросан, мне что-то мерещилось, и я сломя голову туда бежал. А сейчас вдруг понял, что уже почти всюду сбегал… Мне не хватает фанатизма! Чтобы настолько быть поглощенным одной идеей, что, к примеру, до ста лет ставить только «Чайку». Ведь это — великая вещь! У меня же такого нет. Да, я выпустил спектакль, да, волновался, но голова кругом не идет.

— Интересно, а какие тосты вы в последнее время чаще всего произносите?

— Это вообще моя больная тема, ведь я профессиональный тамада, это мой крест. Считают, что «придет Шурик и пошутит». Я стал атрибутом, каких-то обществ, юбилеев, событий. Я стал обязательным меню презентаций. Только и остается, что увертываться, потому что в этом качестве я уже себе невыносим.

Ирина ДАНИЛОВА

Июнь 2004 года.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.