Петр Мамонов: Я один из вас.

На спектакле «Есть ли жизнь на Марсе?» в театре имени Станиславского (как раньше на «Лысом брюнете» и «Полковнику никто не пишет) публика каждый раз особая, хотя идет он уже четыре года. Народ в основном молодой, привычный к свободе рок-тусовок больше, чем к бархату респектабельного театра. Мамонов играет соло, один за всех. Не только за персонажей чеховского «Предложения», абсолютно не слышащих друг друга, — он играет за всё свихнувшееся человечество. Мамонов с куклами — модель общества, в котором одни дергают за ниточки-веревочки, а другие позволяют собой управлять… Если подойти к Петру после спектакля (сначала надо только дождаться, пока схлынет гул, рассосется толпа поклонников), станет заметно, как он вымотан. Выпотрошен. Поговорить? Вы что, к чему столько слов!

Но и в другой раз начать разговор с ним оказалось нелегко. Он выставил свою игольчатую оборону, быстро объяснив мне, что мир делится на сытых и довольных — с одной стороны — и, с другой — на страдающих и голодных. Он — по одну сторону, я, естественно, по другую. Но если выстоять первые раунды — дальше пойдёт легче. Только вопросы он выслушивать не станет, поскольку все, что касается ритма (особенно паузы), считает своей прерогативой. Пришлось быть невежливой и перебивать.

— «Звуки МУ» давно распались, а вас, Петр, все помнят, вы по-прежнему знамениты…

— Нет, не все, я думаю, ну тысяч десять. И правильно, что не все, потому как я занимаюсь такой ерундовиной… Правда, правда! За границей такие ребята, как я, давно на пенсии. В том смысле, что им пару тысяч долларов платят, чтобы они … ну там чего-то рылись, делали ужас какой-то свой. А у нас вечно раздувают… Никакой я не знаменитый и не хочу быть знаменитым! Это ответственность, надо шоу ставить, пирожными обязательно кидаться.

— Последнее время вас можно увидеть только на сцене драматического театра или в кино. Что вы сейчас делаете как музыкант?

— А разве в спектакле «Есть ли жизнь на Марсе?» нет музыки? По-моему, там есть всё — песни, танцы, то-другое. Вперемешку, как в жизни. Мне хочется всё: и спеть, и сплясать, и чтоб театр какой-то был — и фабула, сюжет… Хочется, а ничего толком не получается, потому что отражаешь что? Жизнь окружающую, а жизнь-то, сами знаете… (Засмеялся и заговорил чужим голосом, передразнивая). «Какая у вас жизнь? Какие творческие планы?» Дело в том, что я, Светлана, всю жизнь занят тем, что рассказываю, чем я занят, что у меня внутри. Что за жизнь идет вокруг меня.

— Вы, значит, наблюдатель жизни?

— Нет, я не наблюдаю ее, я в ней живу. Литература — это образ жизни, сказал Блок. Как Островский рассказывал (не этот, который за то, чтоб все были голодные, а тот, старый, наш любимый)… Так вотходит по берегу Волги, ходит и говорит: «Мне жутко неудобно перед крестьянами, они думают, что я бездельник, а я все время работаю — и днем, и ночью». Так и я, и все, кто этим занят, — всё время в этом! Надоело жутко, а бросить невозможно! Смотришь кругом — и всё цепляет, всё во что-то превращаешь. А в какие формы — ну, какая разница! Суть в том, что язык как бы рухнул, а на самом деле он — новый. Недавно, месяц назад, был в Нью-Йорке — так там вообще язык кончился.

Тут надо заметить, что Мамонов — филолог, переводил скандинавскую поэзию. То есть человек с острым языковым чутьем. Поскольку мне непонятно, как это язык может кончиться, Мамонов показывает — этакую кашу во рту, полную бессмыслицу и невнятицу.

-Кончился в Америке язык — и что?

— И я там отлично уместился — в смысле языка…

— То есть и они вас, и вы их — понимали?

— Да нет там этого! Там только отношение, только ритм — «Ты чо? У тебя есть это? Не-а, это у Джонни есть…» — и всё, вот какая беда! Только «материалка», а язык — это все-таки дух. Сколько лет он обслуживает наши потуги: нажраться-напиться и всякое такое.

… У меня есть диск со старыми записями «Звуков МУ». Но интересно послушать новое, и я намекаю Мамонову, ведь он обещал что-нибудь принести?

— Музыку? Нет сейчас музыки. И песен нет: Ритм — ну какой-то есть. Как у меня внутри — кончается всё…

И Мамонов достает аудиокассету домашнего изготовления. С самыми последними записями. Комната наполняется странными звуками, шорохами, тихими, как биение пульса:

Вот неказистая усталость листьев.

Вот их зеленый влажный трубчатый покой

На белом подоконнике.

Я рукой могу потрогать толстую зеленость.

Могу потрогать ниже —

шорох глиняный горшка.

Можно потрогать. Давняя веселость

как стеклянная бусинка –

Красная. Рубиновый — забвенье и былое.

Надежда и тоска — это зеленое.

День серый — он забыл голубое.

Усталая знакомая рука повисла…

Предметы жизни, настроенье, цвет -разнообразны…

Разнообразны и помнящи.

Кончается вечер — наш праздник серый.

В толще воскресенья очень резкие тени.

Я снова думаю по-другому. По-другому.

В который раз думается по-другому…

О, времени восторженная рябь!

— Это называется «Литературный вечер», — сказал Мамонов, когда запись кончилась.

— У вас, Петр, разорванное восприятие мира.

— Это философия. (Ударение он сделал на последнем «и»). В ней я ничего не понимаю. Я по части названий. Тут определиться надо: кто ты — поэт или актер?

— А если и то, и другое?

— Никого не волнует, давай, пожалуйста, определяйся. Кем ты работаешь? А я вот песни сочиняю. Нет, ты скажи: кем работаешь по специальности?! Вот встречаюсь на улице с парнем, пиво пьем. Он говорит: «Я — слесарь-сантехник, а ты?» А я — на гитаре. «Нет, на гитаре и я умею, а по профессии ты кто?» А у меня нет другой профессии! И пенсии не будет. Я в ауте. Вот как я попал! У меня только коты — 14 котов в деревне — вот это стабильно мое.

— Что можно исправить в вашем положении?

— Сделать котоход, чтобы зимой ночью не выстужать дом каждый раз. Тогда не надо вставать, чтобы выпускать котов. Врезаешь в дверь такую штучку, и кот сам может выйти и войти. Это и у меня самая главная проблема: чтобы я сам мог выйти и войти. И кот тоже. Я не люблю, когда стрелочками указывают: вот переход подземный — иди туда — купи это — это съешь.

— Вы бросили Москву и живете под Вереей?

— Я живу довольно далеко.

— Какие это места?

— Замечательные! Где — не скажу. Чтобы не было там никого.

— С соседями общаетесь?

— Общаюсь.

— Они в душу не лезут?

— Они ж деревенские, а деревенские, знаете, мало выходят из дому. Что там он не видел? Я и сам за лето купался два раза в реке.

— Почему?

— Некогда мне: у меня кошки, дрова, то-се. Баня, бассейн на участке.

— Жизнь, полная нормальных забот?

— Смотря что считать нормальным, мой друг, вы меня извините, что я к вам так. Вот смотрите: если бы мы с вами занимались только тем, чтобы обеспечить себе еду. А это значит: надо вскопать, посадить огород, вырастить, убрать, сохранить урожай, помыть, измельчить, изжарить. И это только еда! А еще одеться надо, обуться. Если всё сам — с утра до вечера будешь занят. Тут уж не до искусства. Никаких этих «понимаете, у вас разорванное восприятие мира…» — это все кончится. Жизнь проста. Вот я фильтр оставил на морозе на ночь: его разорвало. А новый фильтр — сто долларов! Я еще разозлился, дурак, и выкинул обрезки. Потом искал их, искал — а нету. Сто долларов готовь… Всю жизнь так: все — хорошо, а я — плохо.

— Ваш постоянный герой — юродивый, но всегда гордый…

— Нет у меня постоянного героя…

— Но был. Много лет.

—  И не было. Был я, который выходил на сцену и делал определенные вещи, а не создавал образ.

— Но я воспринимала как образ…

— Очень хорошо. Вы — критик, вот и напишите статью. Я не знаю ответов на подобного рода вопросы.

— Когда я смотрела «Есть ли жизнь на Марсе?»…

— Вам было хорошо? ••;

— Очень хорошо…

— И всё! Этого достаточно!

— Нет, подождите, дайте сказать. И когда после спектакля вы сбросили свой имидж…

— Наоборот — я надел…

— И я увидела Петра Мамонова… Ну, в конце концов, у каждого есть свой образ Петра Мамонова, в том числе и у самого Мамонова.

— Я вам объясню. У вас в голове тысяча крупных и мелких мыслей, желаний.   Так? У меня — тоже. И я никакие образы не создаю, я слушаю, что у меня внутри. Поэтому и моя ответственность — жизнь до. Чтобы в мою голову приходило то, что надо всем. Вот в чем моя ответственность, понимаете? А то, что я чувствую на сцене, — это уже счастье. Там я кайфую. Я — приёмник и должен жить чисто, чтобы через меня шел чистый звук. Потому что даю не я, а Бог. Через меня. Я не считаю себя ни музыкантом серьезным, ни актером. Как сказано в одной энциклопедии, «Звуки МУ» — это группа, компенсирующая слабость текстов и отсутствие музыки театральным дарованием».

— Но кто вы, если не музыкант и не актер?

— Я — Петя Мамонов. И на сцену выхожу, чтобы с вами поделиться своими недоумениями, вопросами, а не преподносить вам, что вот, ребята, надо жить так, так и сяк, и вы, пожалуйста, следуйте. Я — один из вас. Чувствую и живу не так, как мне кто-то сказал, что надо чувствовать и жить, а так, как мне хочется. А хочется не всегда гадости, хочется иногда и что-то хорошее. Как бы себя переделать, чтобы хотелось делать хорошее? Вот, я пил раньше, а теперь — не хочется пить. Ушло, кончилось, стало неинтересно. Вот так бы ушло всё зло из мира — мы были бы счастливы все.

— Петр, отчего у вас во всех песнях такой депрессивный настрой?

— А вы откройте окошко, выгляньте на улицу. Чего тут особо радоваться? Вообще-то эта жизнь — юдоль скорби (если высоким штилем). Счастье только в будущем. В будущей жизни.

— Но не стоит ли поискать радость в том, что уже нас окружает? Радость сейчас?

— В этом мы с вами расходимся. Я предпочитаю сначала картошечку съесть, а мясо оставить на потом, а некоторые любят мясо сначала, а картошечку напоследок.

— Жить с таким мироощущением — все равно, что ходить по краю пропасти. Раз — и рискуешь сорваться.

—  Самоубийство — это грех. А подчас знаете, как хочется? Один шажок — и всё — нет проблем.

— Вы сопротивляетесь таким порывам?

— А как же! А то бы выпрыгнул давно, у меня и белые горячки были. Жизнь материальная — это одни беды, одно горе. Если бы не было христианской идеи, что за эти беды короткие будет потом одно вечное счастье… Или наоборот: счастье здесь короткое, маленькое — и вечные беды как расплата…

— Но вы же и здесь переживаете радость, например, помогая кому-то?

— Я делаю не человеку, а Господу.

— Но радость испытываете?

—  Да. Только радость можно испытать и от стакана водки. Есть разные радости. Если идешь к Господу — он тебе даст радость. Если не идешь — может быть черная радость, которая заканчивается белой горячкой.

—  Какими путями вы идете, к Господу?

— (Мамонов засмеялся.) Вот так тебе и разложи по порядочку: первый путь, второй. Я не знаю. Придет вера — и увидите, как это всё делается. Я — ученик, учусь только. Есть Книга, каким путем идти. Там ответы на все вопросы. Всё сказано, каждый шаг расписан. Трудно что? Трудно — делать. Жутко трудно делать свою душу. Все могут быть счастливы, но хотят вместо настоящего счастья  — временное. Плотское. Материальное. Ну, вымыться в ванной. Это тоже приятно.

— А Моцарта послушать — это счастье?

— Нет. Потому что это светская музыка. Это — попс. Хороший, качественный, но попс. Вот Бах — не попс. А Моцарт — попс. То есть популярная музыка.

— Ваше искусство — ну просто остров одиночества. Вы настаиваете на том, что людям не дано понять друг друга?

— Свет, не обижайтесь, но я даже не понимаю толком, что вы сказали. Вот у нас в поликлинике в Верее спёрли рентгеновскую пленку. И не на чем рентген делать. И на следующий день едет этот нищий рентгенолог и покупает на ползарплаты пленку! А у меня слезы текут. Эти люди учат меня, как жить. Простое правило: пока не поздно, пока можно что-то успеть, постарайся чуть-чуть сдвинуться. Хоть на сантиметр. Забил косяк — выкинь. Стакан налил — вылей половину. Потихонечку, но не завтра, а прямо сейчас. Вот оно и улучшится.

— А нельзя сразу весь стакан вылить?

— Нельзя. Надо потихонечку. Не бросать, а класть и уходить. А если бросил — потом поднимешь рано или поздно. Положи спокойно и уйди…

Произнеся эти слова, обладающие, должно быть, магическим действием, Мамонов повеселел, стал на удивление спокойным и… растворился в пространстве. Если вам трудно поверить в это, вспомните, его недаром прозвали «русской народной галлюцинацией».

А я бегу вдаль. В зеркалах. Вдаль, Вдаль.

В глушь полированных поручней и вдаль. В зеркалах.

Это ведь так просто — вдаль убежать и притихнуть.

И затаиться в кустах этих взглядов.

И сделать быстренько вид,

будто я здесь совсем не причем.

Будто я не бежал, продираясь

сквозь цветные пятна одежды.

Будто я не кричал, натыкаясь

на шершавость и непонятность

Этих небритых, шершавых колючек.

Светлана НОВИКОВА

январь 2001 года.

Примечание: Тексты песен списаны с пленки на слух и могут быть не совсем точными.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.