Юрий Беляев: В поисках Города Солнца

belyaevЗаслуженный артист России Юрий Беляев широко известен своими театральными работами и яркими киноролями. Он родился в 1947 года в селе Полтавка Омской области в семье служащих. В шестнадцать лет начал заниматься в театральной студии в Ступино под Москвой, где в то время жила семья. В 1975 году Беляев окончил Театральное училище имени Щукина (курс Л.В. Ставской) и в том же году стал актером Московского театра на Таганке. Спустя четыре года состоялся его кинематографический дебют. С тех пор актер сыграл в более чем семидесяти картинах, самыми известными из которых стали «Эта женщина в окне», где он сыграл роль стареющего циркового артиста; «Слуга» (за роль бывшего десантника получил Государственную премию СССР); а за фильм «Правительство США против Рудольфа Абеля» актер был удостоен Премии Службы внешней разведки Российской Федерации. И все же «Таганка» — это была первая и самая большая удача в жизни актера…

— Тебе много понадобилось времени, чтобы адаптироваться в Театре на Таганке?

— Около пяти лет. Первый мой выход на сцену был с Фарадой и Высоцким. У меня было всего две реплики, но обращенных к Высоцкому. Я тогда был убежден, что драматический актер не имеет амплуа. Но потом жизнь доказала обратное, что вся наша братия жестко разделена на амплуа. А тогда мне казалось, что я могу играть все и хочу играть все, начиная от детских сказок и заканчивая великими трагедиями мировой драматургии. Я был растерян, я не знал, что мне делать, все, что я умел и хотел, не годилось. Я понимаю, это был специфический театр по тем временам, исполнительская манера ни на что не похожая, скорость происходящего на сцене бешенная: успеть бы выговорить, не то что сыграть что-то. И для того чтобы принять этот стиль как свой, мне понадобилось несколько лет. Мною никто особенно не занимался. Но был репетиционный процесс, и была возможность наблюдать за ним. Хотя эта возможность была не всегда, потому что я отвлекался на общественную работу, правда не по своей воле, это было послушанием. Я считал, что должен отблагодарить свою судьбу послушанием и ответить на просьбу Любимова «нет», я не мог тогда, поэтому отнимал у себя безумное количество жизненных сил.

— А ты не можешь объяснить, почему порою лучшие студенты, попадая в театр, становятся невостребованными, и практически исчезают из искусства?

— Тут масса причин! Статус лучшего студента неадекватен лучшему актеру в труппе. Хорошо показывается, а работать не может. Другие нагрузки надо уметь держать. Привыкнув быть хорошим, успешным студентом, начинать с нуля в театре, не каждая психика способна перескочить через этот порог. Не каждый режиссер озабочен воспитанием, а по моим представлениям без этого процесса невозможно создать свою школу, свою труппу, все зависит только от одного человека в театре. Мы же исполнители, чрезвычайно зависимые люди. Это вообще не профессия «драматический актер», это какой-то вид занятия, и критерий один — «нравится — не нравится». А что это за категория такая: как хочу, так и ворочу. Поэтому, когда приходит студент, не всегда складываются органично отношения с главным человеком, с партнерами, это в каждом случае надо разбираться отдельно. Но как результат: я прихожу в театр, вижу их фотографии на стене, а как актеров я их не знаю!

— Юра, а ты долго проработал на Таганке?

— Моя трудовая книжка пролежала там тридцать пять лет. Но уйти с Таганки я хотел очень давно, примерно через десять лет моей работы там. У меня уже тогда сформировалось такое желание, но, проведя маркетинговое исследование московских театров, я пришел к убеждению, что в Москве нет такого театра, в который я хочу уйти. Довольно трудно после Таганки, после Любимова найти место, помимо объективных причин, была еще и субъективная — у меня уже была семья, начали появляться детеныши, надо было просто зарабатывать на жизнь. А на Таганке это было более успешно. Я же пользовался маркой театра, и очень много ездил с групповыми концертами, и они очень солидно подкрепляли мою жизнь. Хотя на Таганке у меня не было развития. Особенно после этой истории с приходом Анатолия Васильевича Эфроса, потом Коля Губенко, потом опять Юрий Петрович, это все носило характер не здоровый, не созидательный. Я был создан, что называется «по любви» как актер и мне этого не хватало, и не хватало моего персонального развития и роста, моей востребованности в качестве исполнителя. И когда появилось предложение от Михаила Захаровича Левитина совместить работу в театре «Эрмитаж» я почти не сомневался. И кое-что из своих экспериментов я там реализовал.

— Я так понимаю, что ты и оттуда ушел?

— Не сложилось продолжение наших десятилетних отношений по целому ряду причин: есть причины этического свойства, а есть формальные. Я надеюсь, что с Михаилом Захаровичем мы, по-прежнему, в дружеских отношениях, мне нравится с ним общаться, но мне трудно с ним работать. И я однажды договорился с ним до того, что, если искусство требует жертв, то пошло бы оно нафиг это искусство, раз недостаточно того, что я уже принес. Это, в конце концов, и привело меня к уходу из театра вообще. Я хотел этой паузы. Надо было подлечиться, уже появились некоторые проблемы, которые не решались сами собой, и нужно было годик, а может быть два побыть, что называется в академическом отпуске. У меня как-то удачно сложились съемки, и я заработал денег, которых, мне казалось, со скрипом хватит. И я позволю себе такую паузу, чтобы посмотреть на себя и на театр со стороны. Может быть, я так быстро соскучусь, что мне не нужна будет эта пауза. Еще было предощущение сильного стресса, физиология подтвердила это, и я на два года ушел отовсюду не в результате своеволия, а приболел. А пока я колебался, принимал решение как мне быть. Договориться с Юрием Петровичем не получилось. Я продолжал себя запихивать в этот стресс, ну и в результате сломался. А потом опять по нескольким причинам зашел в театр, вернулся, принял очередное послушание. И понял такую простенькую вещь — если я не могу поменять жизнь, я буду менять отношение к ней. И вот до сих пор я пытаюсь это делать, правда не всегда удается.

— А как насчет режиссуры, ты не хотел заняться этой профессией?

— Я получал несколько предложений и в театре и в кино, и они могли быть реальными, если бы я на них ответил. Стать режиссером, потому что много плохих режиссеров — не творческая задача. Наверное, какую-то ситуацию я даже мог бы поддержать, если не спасти, то поддержать хотя бы, ну продолжить производственный процесс. Такие ситуации на площадке складывались, но они не доходили до реальности, всегда находился режиссер, который назывался режиссером или был им на самом деле, это ведь другое мировоззрение, принципиально другое отношение к себе и жизни, это моделирование мира! И если жизнь режиссера складывается из спектаклей, то жизнь артиста складывается из его персонажей. Вот эта прикладная психология постижения другого характера и умения действовать от другого характера — вот собственно и все, что нужно в актерстве. В режиссуре надо отвечать, надо обладать композиционным мышлением, надо определять удельный вес каждого персонажа этой композиции, нужно уметь построить зрелище. Смотрите сколько здесь параметров очень точных.

— Но можно было пойти поучиться.

— У меня была такая попытка поучиться на высших режиссерских курсах, я позвонил Ираклию Квирикадзе, которого я очень люблю и уважаю, и сказал: «Ираклий, вот есть у меня такая потребность, я готов на год прекратить все свои заработки и пойти учиться». Была небольшая пауза и он, как обычно у нас в Одессе делают, ответил вопросом на вопрос: «А что из этой профессии еще ты не знаешь?» Я оторопел, я думал, что он обрадуется, я думал, что я как ученик, как студент — находка для Ираклия.

Потом сказал: «Я ничего не знаю, не умею, я наблюдал, как это делает, например, Абдрашитов и другие режиссеры. Я знал, что происходило на площадке, я знал процесс отбора дублей на озвучании, но я не знал, как в результате будет скомпоновано то, что потом называется фильмом». А иногда вот, например, в случае с Витей Аристовым в картине «Порох» у меня мозги переворачивались, несколько лет я не мог примириться с этим изображением, это было другое содержание, я увидел картину, которая состояла из того, чего я не вкладывал в своего персонажа. И когда я в первый раз, подпольно посмотрел эту работу, ее неоднократно принимало военное ведомство, и кто-то из Органов в тот день смотрел картину, считалось, что она позорит советскую армию. И в зале было два человека: вот этот представитель и я. Аристов за картину выкурил две или три пачки своего любимого «Беломора» и когда я вышел из зала и увидел его, у меня было разрывающих меня два желания не то чтобы восторга, а оторопения со знаком плюс, и желания просто съездить ему по физиономии со знаком минус. Со знаком плюс потому, что я увидел сложенную историю, почти безусловную, а со знаком минус потому, что ничего из того, что я имел в виду, там не было — это был другой человек, другой персонаж. Это было для меня потрясением, с которым я не мог примириться несколько лет. А потом, наблюдая за режиссерами, я пытался сыграть в домашних условиях человека этой профессии. Ну, вот я прихожу домой с репетиции и пытаюсь поставить ту сцену, которая у меня не получается, но я не могу этого делать, потому что есть режиссерский разбор, я не могу разрушать его. И вдруг однажды складывается счастливая ситуация со спектаклем «Мастер и Маргарита», куда я приношу знания и информацию, о которой никто не знает, и я могу ею пользоваться как оперативным оружием, не разрушая той жизни, которая является спектаклем. Не разрушая жизни персонажей, партнеров, тогда мне так казалось, я ни кому не мог обратить этот вопрос, мне нужен был ответ из зала, мне нужен был ответ Юрия Петровича, я подсунул ему эту книжку, из которой я черпал знания, он наверняка ее не читал. И диалога на эту тему у нас не могло быть, потому что так, как ухаживал за своими спектаклями Любимов, не ухаживал ни один режиссер. И я должен был и хотел ему доверять. Понимаешь, Аскар, у меня нет главного: у меня нет художественного, творческого, созидательного намерения, хотя бы какую-то историю реализовать. А просто так оказаться на площадке и скомандовать: «Мотор!» стыдно.

— Но ведь желание есть?

— Пожалуй, и нет. Знаешь, что я про себя еще понял за последние лет двадцать, что я мог бы быть неплохим ведомым, я мог бы быть вторым, я много знаю, из чего состоит жизнь артиста. Я могу опекать эту среду. Мало кто из режиссеров может работать с актерами, очень мало. А в телевизионном производстве на это нет ни денег, ни времени, нужен готовый продукт и полный вперед! Некогда! Я человек коллективного труда, а режиссер в начале — это индивидуальный импульс, посыл эгоистический. И там самолюбие, которое выше только у писателей и политиков. Но у режиссера есть опасность явиться самому себе в виде Демиурга, то есть создателя мира вообще. Я ее никогда не испытывал. В общем, ни в театре, ни в кино, я режиссером быть не смогу.

— А преподавать не пробовал?

 — Я за себя отвечать не могу, а тут надо отвечать за своих воспитанников! Ведь это формирование не просто исполнителя, — это формирование человека, а без этого никак нельзя. А этого нигде, ни в какой школе не прописано, этим не занимается ни один вуз. Запроса на воспитание человека, сейчас, по-моему, убеждению нет! А мне кажется, что театр без этого не возможен.

— Но ведь эти профессии предполагают определенную степень независимости, в отличие от актерской…

— Да, актеры очень зависимые люди! Но для того, чтобы осознать это в полной мере мне понадобилось несколько десятков лет. Ну, видимо, туговат на размышления. А сейчас я понимаю, что мы нуждаемся в зависимости. Да, мне хотелось бы зависеть от гениального текста, от потрясающего режиссерского разбора, от фантастических партнеров, от чудесного, волшебного художника, от такого же композитора и от таких же зрителей. То есть это мечта неосуществимая — это «Город Солнца», который никогда не будет построен, но это самая очаровательная иллюзия.

Аскар АБДРАЗАКОВ,

народный артист Башкортостана,

ведущий программы «Гримерка Орфея» на «Радио Орфей».

Эфир каждую пятницу в 18.30.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.