Алена Бабенко: Я дождалась своего чуда!

babenkoШирокую известность Алене Бабенко принесла роль в фильме Павла Чухрая «Водитель для Веры». Последующие кинематографические работы закрепили артистический успех актрисы. В 2008 году Алена получила приглашение в театр «Современник», где дебютировала в роли Маши в спектакле «Три сестры». Сегодня одним из самых ярких спектаклей с ее участием является «Осенняя соната» по мотивам пьесы и одноименного фильма Ингмара Бергмана. В творческой карьере и в личной жизни Алена чутко прислушивается к тому, что созвучно ее душе, и никогда не идет наперекор своему предчувствию. Этот принцип, по мнению актрисы, помогал ей на протяжении жизни преодолевать трудные периоды, не терять веру в себя и в любых ситуациях оставаться целостным человеком.

— Камбурова: Алена, скажите, есть ли какой-то вопрос, который вам не задавали, но на который вам хотелось бы ответить? Ну, например, мне никогда не задавали вопрос: «Как вы относитесь к природе? К тем моментам, когда в городе начинают петь птицы. Вы останавливаетесь, слушаете их?»

— Видимо, во мне, все идет от «Маленького принца», от картинок Экзюпери. Я вся оттуда, так и осталась на этом шарике и расчесываю дерево, поливаю его, то есть я ничего не ращу, но не хочу, чтобы оно погибло. Это очень трудно делать, но мне очень нравится.

— Кленская: Это прекрасно — ухаживать за планетой. Хватило бы сил. Но ведь актерская жизнь жесткая. Как удержаться, как себя не растранжирить и не потерять?

— Я просто не делаю то, что мой внутренний человек не хочет делать, может быть, по логике следовало бы сделать какой-то шаг, поступок… Вот я вспоминаю то время, когда я снималась в кино и у меня не было театра. Меня приглашали в антрепризы, я слышала о зарождении каких-то проектов, и можно было пойти показать себя куда-то. Сказать допустим: «Я хочу в ваш театр, посмотрите меня, пожалуйста», или вот в какой-то конкретный проект. Но не шли ноги, можно было заставить тело взять и пойти, но мой внутренний человек стоял, я не знаю, как вам объяснить, я не могла себя заставить физически. У меня есть такая теория: если это дорога твоя, то она должна лежать перед тобой. А если ты ждешь автобус и сомневаешься, ехать тебе или нет, то будут останавливаться какие угодно автобусы, но только не твой. Твой 22-й не приедет. Я это наблюдала в течение многого количества времени. Александр Градский в одном из интервью на вопрос «Как вы относитесь к славе?» ответил: «Можно всю жизнь за ней бегать, а можно сесть на пенек и подождать. И та, и другая дорога возможны. Я выбрал вторую». Вот я тоже выбрала вторую. Я сяду на пенек и буду ждать, пока что-то произойдет. Поэтому когда появился театр «Современник», я подумала: «Господи, у меня опять очередное чудо в жизни — я дождалась».

— Камбурова: Скажите, после кино, наверное, было очень трудно работать в театре, это совершенно другая голосовая подача и прочее. Вы легко перешли?

— Нет, не очень. Ты все это знаешь, ты это проходила в институте, но когда у тебя давно не было театра, то ты конечно первое время кричишь, как сумасшедший, только бы сказать текст, только бы тебя услышали на галерке. Я помню первый спектакль «Три сестры», я забегала за кулисы, у меня тряслись руки, я смотрела текст в темноте. Слышу: «Алена на сцену!» Выбегаю, кричу как полоумная, стараюсь быть органичной. Я помню, когда снимали с меня парик, у меня вся голова была мокрая, вся одежда мокрая, от перенапряжения.

— Камбурова: Вы играете в спектакле «Бергман. Осенняя соната». Там речь идет о Шопене. Мать учит свою дочь понять Шопена и сыграть так, как никто не играл. Эта история вокруг Шопена оборачивается историей вокруг страстей, которые терзают обеих женщин.

— Мне кажется, что они совершенно по-разному относятся и понимают музыку. Если мать — профессиональный музыкант, который всю жизнь этому учится, и недаром она говорит, что нужно соблюдать аппликатуру Корто в Третьей части Второй сонаты Шопена, которая помогает понять эту вещь, что это необходимая часть. То для моей героини — Евы — это не так важно, она все-таки больше вкладывает личного чувства, личного отношения и как-то вот по-своему ее интерпретирует. Кстати у меня в жизни, когда я училась в музыкальной школе, была похожая история. Была еще одна девочка, мы учились у одного педагога, и девчонка была изумительный технарь. Я играла по программе, а она играла уже сверх программы, сложные произведения. Но нас отправляли вдвоем на конкурс, и она играла идеально, а я ошибалась обязательно в каком-нибудь месте, но играла с большим чувством. И всегда мы делили первое* второе место, потому что наша благородная комиссия не знала, кто прав в этой ситуации. Она играла точно и неинтересно, мне казалось, что это неинтересно. А я вовсю умирала в произведении, но ошибалась.

— Камбурова: Толлер Кренстон — звезда фигурного катания, всегда ошибался, поэтому никогда не был первым, недаром он еще, оказывается, был художником. Никак не мог занять первое место, потому что он был с чувством.

— Чувства невозможно остановить или заглушить.

— Камбурова: Да, да, автоматом невозможно быть.

babenko 2— Кленская: Вы играете с Мариной Нееловой. Такое партнерство одновременно может быть страшным и азартным.

— Оно страшное тем, что заразительное! Потому что Марина Мстиславовна сама по себе и как человек, и как актер, — личность заразительная. Она настолько интересно играет и существует, что ты невольно хочешь надеть на себя ее шкуру.

— Камбурова: Она еще и потрясающая рассказчица!

— Да, и рассказчица. Это было самое сложное в репетициях, чтобы отключится от нее и быть самим собой — персонажем. Она еще и провокатор, в хорошем смысле этого слова, потому что то, как она требует доказательств и смыслов в сцене, и во всем спектакле вообще, я такого не видела никогда. Она провоцирует на то, чтобы твой мозг все время двигался, шевелился, чтобы ты не останавливалась. Спорить с ней чрезвычайно интересно, я это сама обожаю, поэтому у нас весь репетиционный период прошел в спорах, в поиске — было одно наслаждение.

— Кленская: А о чем спорите, что вас подогревает?

— Не то, что спорим , просто есть какой-то взгляд уже друг на друга, поскольку мы играем очень близких людей — мать и дочь. Ведь там не зря сказано, что это «как пуповина, которую не разорвали». А в нас она появилась сама собой, поэтому невольно я смотрю, как она играет сцены, а она следит за мной, и мы делимся этими взглядами. Ведь артисту всегда нужен взгляд со стороны.

— Камбурова: И какая же основная страсть, которая вас, и ту и другую, мучает?..

— Любовь и ненависть, невозможность какая-то любви. Мне, кажется, они всегда будут вместе, всегда будут любить, но не поймут друг друга. У каждого свое понятие о любви, каждый требует ее по-разному проявлять к себе, наверное, так.

— Кленская: Сложная это все-таки история, этот спектакль для вас?

— Очень, и тем интереснее. Насколько я люблю играть Машу в «Трех сестрах», так же я обожаю этот спектакль Бергмана, потому что он бесконечен и ты стремишься раскопать что-то новое.

— Кленская: Даже выражение есть такое: «что-то бергмановское есть», когда хочешь объяснить необъяснимое.

— Камбурова: Почему у Бергмана именно пианистка стала центральной фигурой и центральным конфликтом? И музыка, которая, казалось бы, должна объединять героев, она их разъединяет, в результате профессия уводит.

— Ну, потому что опять же музыку одну и ту же все видят и понимают по-разному. У нас недавно был прогон спектакля по роману Камю «Посторонний», который поставила Катя Половцева — тот же режиссер, что и спектакля «Осенняя соната». Я в совершеннейшем восторге! Для меня все в этом спектакле гармонично. Современным языком рассказано сложнейшее произведение. А рядом со мной сидел зритель и сказал: «Мне было скучно». Вот так же и здесь: существует попытка, когда ты пытаешься передать свои чувства, но человек тебя не слышит, потому что он по-другому это же самое видит. И мы в силу эгоизма своего отстаиваем свои взгляды, свою жизненную позицию.

— Камбурова: Я знаю, что вы очень любили, и надеюсь, любите до сих пор петь.

— Мы с папой романсы пели, у меня вообще такая привычка, поскольку мама — музыкант, и все с музыкальным слухом. Папа играл на аккордеоне и фортепиано. Сейчас, когда я попадаю за стол, я петь не могу, потому что я не выношу, когда начинают громко, заливисто под водочку петь, это для меня как ножом по сердцу, потому что никто не слушает друг друга. То есть привычка слушать человека, когда он поет, она внутри меня. И когда просят: «Алена, спой!» и кто-то встраивается неровным голосом, мне просто физически плохо делается. Я не могу просто так петь, просто от балды: «Ла-лайла-ла-ла-ла». У меня подключаются сразу все внутренние силы, и я по-настоящему отдаюсь песне.

— Кленская: Алена, ведь вы еще и математик. Закончили Томский университет математики и кибернетики. Есть ли формула, которая вам до сих пор кажется очень красивой, и вы понимаете, что она важная?

— Мне очень нравились всегда дифференциальные и интегральные уравнения. Знак интеграла сам по себе очень красивый, он мне всегда напоминал знак бесконечности. А еще отдаленно он напоминает скрипичный ключ, только менее изворотливый. Это меня завораживает. Но вообще, я не очень хорошо училась. А математиков я обожаю до полусмерти.

— Кленская: Что в них такое, в математиках, какую тайну они знают?

— Ну, вообще, зря думают про математиков и физиков, что они какие-то сухари. Они гораздо легче, изобретательнее в шутках, чем филологи и историки. Вот филологи и историки, я бы сказала — люди земного знака. Если сделать статистику, то мне кажется, там 80% будет тельцов, козерогов, потому что они усидчивые, спокойные, они должны много читать. А математики они… ну как мир переводить в цифры?! Я помню, когда я писала работу «Математическая модель шумов и помех в инверсионной вольтамперометрии», я так увлеклась, что, увидев на улице летящую птицу, стала составлять интегральное уравнение кривой, по которой она летит. Я вдруг поймала себя на мысли, что вот так ученые сходят с ума.

— Камбурова: Но они действительно не от мира сего, если честно.

— Кленская: А мне всегда казалось, что актер — человек, время от времени сходящий с ума, выходящий за рамки.

— Да, наверное.

— Камбурова: Вынужденно конечно, ведь если ты играешь другого человека, у него же другой склад ума.

— Мне кажется, нужно все равно границу какую-то чувствовать. Ты понимаешь, что ты играешь, что ты на сцене, это временное твое существование. Наоборот, ты получаешь удовольствие от того, что впрыгиваешь в какую-то другую историю, а потом из нее выходишь.

— Кленская: А удается выпрыгнуть?

— Ну, конечно! Иначе бы мы сейчас тут не сидели.

Елена КАМБУРОВА, Ирина КЛЕНСКАЯ

ведущие программы «Нездешние вечера» на «Радио Орфей».

Эфир каждое воскресенье в 22.00.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.