Музыкальная душа театра

chihachevМосковский музыкальный театр под руководством Геннадия Чихачева — несомненно, театр авторский. Однако в музыкальном театре рядом с главным режиссером должна стоять абсолютно равная по значимости и по таланту фигура дирижера. Чихачеву повезло — он нашел такого единомышленника и сподвижника в лице Владимира Янковского, вклад которого в общее дело трудно переоценить: он создал в театре собственный оркестр из 43 человек и довел его мастерство до высокого профессионального уровня. Там, где трудилось бы несколько штатных единиц, универсал-Янковский делает все сам и по праву его называют музыкальной душой театра. В марте ему исполняется 55 лет. Самое время вспомнить, как все начиналось…

— Родом я из Иркутска, мама-врач, папа — партийный работник и строитель. Я сначала тоже хотел стать медиком, даже поступил в медучилище. Но в 1975 году произошло событие, в корне переменившее судьбу. В молодежной разборке, в которую попал абсолютно случайно, меня стукнули кастетом по затылку, я потерял сознание. Через полгода наступило такое состояние, что я не мог ходить из-за кровоизлияния в мозг. Врачи не могли поставить точный диагноз, и меня отправили лечиться в Москву. Спустя некоторое время состояние улучшилось, а в голове зазвучала музыка. Мне казалось, что я знаю всю музыку мира, хотелось добраться до какого-нибудь инструмента и все это сыграть, хотя я даже нот не понимал… Однажды я все-таки добрался до актового зала в больнице и начал что-то играть, и думал, что это моя мелодия, потом оказалось, что это Итальянский концерт Баха, вторая часть. Я считывал то, что когда-то слышал по радио. И понял, что без музыки уже не смогу. Потом долго боялся, что вдруг меня обратно что-то стукнет, и дар исчезнет. (Смеется.)

— Вы начали учиться музыке в 16 лет?

— Да. Пришел поступать в училище, а мне говорят, что сначала надо окончить музыкальную школу. За год я экстерном ее закончил и поступил в Иркутское училище искусств, сразу на два отделения — теоретическое и фортепианное. Через пять лет я уже выступал как пианист с сольными концертами в филармонии. Мыслей о дирижировании тогда не было, единственное, все отмечали, что я играю на фортепиано очень оркестрово — такой стиль пианизма.

— Неужели взрослому человеку можно догнать в пианизме тех, кто начинает заниматься игрой в раннем детстве?

— Тяжело очень было первые годы. У детей, которые начинают учиться с раннего возраста, исполнительская техника растет вместе с сознанием. У меня был большой пробел в этом. Я себя ощущал той собакой, которая все понимает, а сказать не может. Помню, педагог поставил мне сборник сонат Бетховена: «Сиди, разбирай». Я открыл и начал играть. Для меня не было понятия — сложно это или нет. А педагог говорит: «Ты почему меня обманул? Ты раньше играл ее?» — «Нет». — «Ты что, с листа читаешь?!» И начал мне ставить один сборник нот за другим — вот это сыграй. Я играю и думаю: «Чего это его так трясет?» Он привел еще пятерых педагогов: «Посмотрите на это чудо». А для меня это было все естественно — мне легко читать с листа. Это сильно меня выручало, процесс выучки сокращался на порядок.

Училище я закончил с отличием. К нам на госэкзамен приехал профессор Михаил Воскресенский из Московской консерватории и стал приглашать меня учиться к себе. Но тут родилась дочка, потом сыночек. Я поступил в Новосибирскую консерваторию на фортепианное отделение, через год перешел на заочное. Надо было заниматься семьей, потому что жена творческий человек, я творческий, а с кем дети будут? Так на некоторое время I образование отодвинулось.

— А где вы учились дирижерскому искусству?

— Меня от Иркутского музыкального театра направили в Германию в Высшую музыкальную школу имени Ганса Эйслера в Берлине, где я прошел стажировку как симфонический дирижер у профессора Александра Щ Витлина, которому  благодарен всю жизнь. Вернулся в Иркутск в 1995 году, и первой моей самостоятельной работой в театре была опера Доницетти «Браво, мама (Viva la mama!)». Мы сделали новаторскую постановку, в первый раз посадили оркестр в глубину сцены, а я стоял спиной к артистам. Критика отметила, что оркестр зазвучал по-новому, меня начали хвалить как дирижера.

Проработав три сезона в Иркустке и достигнув в Музыкальном театре особого уважения, Янковский понял, что его дальнейшее творческое развитие там невозможно, нужны были новые рубежи, захотелось смены декораций. Мятежный дух позвал в дорогу. Дальше был театр в Железногорске, где он получил «Хрустальную маску» как лучший дирижер Красноярского края. Затем череда театров в Свердловске, Новоуральске, Северске, Иванове. Так постепенно он приближался к Москве.

— Как состоялась ваша встреча с Чихачевым?

— Геннадий Александрович приезжал в Новоуральск ставить спектакль «Каменный цветок». Там мы и познакомились. Ему не хватало дирижера, который бы разделял его взгляды и его музыкальность. Он очень внутренне хорошо чувствует музыку, но не может встать к оркестру. В 2003 году я приехал к нему на переговоры. У меня были огромные сомнения: в маленьком театре нет оркестровой ямы, есть лишь группа музыкантов, которые прибегали репетировать только перед спектаклем, никакой системы не было, музыканты все время менялись. Но мне не привыкать начинать с нуля, и я решил попробовать.

— Что нового Вы привнесли в музыкальную часть этого театра?

— Главное — возник оркестр как коллектив, а не как сочетание отдельных талантливых музыкантов, а это разные вещи. Ушла система репетиций только перед спектаклем – абсолютно невозможная для духовиков, например, которые, отыграв на репетиции всю партитуру, на спектакле играть не могли — у них элементарно не выдерживали губы. То же самое и с вокалистами. Кроме того, раньше с музыкантами никогда не работали жанровые дирижеры. Нельзя одним приемом исполнять, например, Перголези «Служанку-госпожу» и оперетту — это разные стили и темпоритмы.

— Чихачев шел навстречу всем вашим новациям?

— Конечно, иначе бы ничего не было. Он пошел на увеличение оркестра, сейчас у нас 43 человека, что соответствует составу малого симфонического оркестра. Иногда мы играем по 30 спектаклей в месяц. Сложность в том, что все наши спектакли -эксклюзивный материал, человек со стороны сразу его не сыграет. Это музыка Журбина, Кулыгина, Самойлова, это идет только у нас. А детские спектакли просто колоссальные, пишутся специально для нас. «Репка», «Грибной переполох» — настоящие оперы, которые идут с оркестром.

— Вы заказываете композиторам новые произведения или, наоборот, они когда-то написали некий опус, потом предлагают его только вам?

— Автор идеи всегда Чихачев, он же двигает сюжет и работает вместе с либреттистами над текстом, а потом уже приглашает композитора. Так родилась «Анна Каренина» по Толстому, «Плаха» по Айтматову. У нас был примечательный случай. Работали над «Бесприданницей» полтора года, наконец композитор Кулыгин принес готовый материал, Чихачев послушал и говорит: «Финал прекрасный -такая щемящая русская песня. А все остальное выбросите». Кулыгин разнервничался, ушел, а через три дня позвонил: «Я все сжег». И заново написал шикарный материал. Единственный готовый мюзикл, который нам предложил композитор Самойлов, — «Астрономия любви»,  но все равно мы попросили композитора дописать новые музыкальные номера.

— Каково соотношение музыкальных драматических сцен в ваших спектаклях?

— Перевес в сторону музыки. У нас не так, как в оперетте, где герои говорят-говорят, а потом идет небольшая ария. Наш жанр, скорее, это драматический мюзикл. Он не американский, не лондонский, но вся его структура пронизана единой музыкальной темой. Мы называем это «русский мюзикл».

— Авторский музыкальный театр — то, чего практически нигде нет. Но Чихачев все же не музыкант?

— Геннадий Александрович учился в музыкальной школе, на аккордеоне играл и во многих спектаклях раньше сам пел — когда был переход от драматического театра к музыкальному. Он очень хорошо разбирается в материале. Вот пример. Журбин предложил нам мюзикл «Униженные и оскорбленные», мы взяли его, но переменили многое в нем — композитор только рад был этому. Чихачеву нужно было изменить окончание первого акта и не хватало музыкального номера. Журбина нет — он в Америке. Чихачев просит меня, переделайте вот это — и тихонечко начинает напевать. Я понял, что он хочет — взял мелодию из того же Журбина и получился замечательный финал первого акта. Чихачев помогает своими идеями на уровне чего-то небесного. И ему нужны помощники, которые могли бы его внутреннее видение перевести на профессиональный язык.

— У ваших актеров вокальное или драматическое образование?

— Мы берем только профессиональных вокалистов — выпускников консерватории из Москвы, Новосибирска, Екатеринбурга, выпускников Гнесинки, Института имени Ипполитова-Иванова. Но есть у нас и часть старой труппы, которые работают в театре много лет.

— Ваши вокалисты поют в оперной манере?

— У нас классическая манера, но не оперная, вибрато и округлость в голосе есть, но по манере звукоизвлечения это ближе к оперетте. Мы с микрофоном не работаем. Микрофон даем для окраски образа, как, например, Птице в «Плахе» — это мистический персонаж.

— Вот Владимир Мартынов говорит, что время композиторов кончилось. Все уже сказано, написано, ничего интересного в музыке создать невозможно. Что Вы на это скажете? Вы каждый год сталкиваетесь с новыми произведениями — есть новые идеи или это все перепев старого?

— Конечно, есть. Но семь нот никто не отменял. Наверное, есть какая-то узнаваемость. Но ведь и Бах брал мелодии у Вивальди, перерабатывал — и это было нормально. Все равно вся музыка разная. И стили разные. Один мюзикл написан в песенной манере, которая берет за душу, а вот в «Грибном переполохе» — современные интонации, острые ритмы. «Журавленок» весь на джазовых интонациях, со свободным ритмом.

— В вашем авторском театре соблюден паритет режиссера и дирижера?

— Я искренне считаю, что главный тот, у кого идея. Идея всегда у Чихачева. Я помогаю ее развить. Здесь не может быть борьбы, делить нам нечего. Он убеждаемый человек, если что-то сделано неграмотно музыкально, я могу его убедить буквально в две секунды. У него тонкое чутье. И человечески мы нормально контактируем. Меня очень трудно вывести из себя в общении, у меня хороший самоконтроль — пригодилось образование психолога, полученное уже в зрелые годы. А Геннадий Александрович, как и положено режиссеру, настоящий тиран. Так каждый раз, входя к нему в кабинет, называет его наш постоянный соавтор — либреттист Лев Яковлев. (Смеется.) Нам было немножко трудно сначала, сейчас нашли паритет и подход друг к другу.

— О чем вы мечтаете как главный дирижер?

— Я мечтаю о том, чтобы не только зрители и критики (которые нас, кстати, очень любят и благоволят к нам), но и руководители всех рангов поняли бы наконец значимость нашего театра среди немногочисленных музыкальных театров России, оценили по достоинству театр-лабораторию по созданию современных музыкальных форм, тот колоссальный вклад, который вносит наш театр в воспитание молодежи на образцах лучшей драматургии.

Я мечтаю, чтобы у меня появились помощники: не только талантливые музыканты и дирижеры, но и те, кто в будущем смогли бы взять всю музыкальную часть театра в свои руки и, опираясь на наши традиции и достижения, двинулись дальше.

Алла АЛЕШИНА

 Фото: А.Андропова

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.