Интервью с Александром Пожаровым (Шура Каретный)

     Александр Анатольевич Пожаров работает в театре «Эрмитаж» 30 лет. Режиссёр Михаил Левитин считает его одним из самых «своих» актёров, «мастером» этого театра. Есть у Александра Пожарова ещё одна ипостась – аудио-персонаж по имени Шура Каретный. На магнитофонных кассетах и лазерных дисках шепелявым тенорком, имеющим мало общего с голосом Пожарова, придуманный и озвучиваемый им Шура рассказывает бессловесному другу Коляну свои байки. Ещё Пожаров озвучивает мультфильмы, выпускает кассеты и диски специально для детей и поёт ретро-репертуар: романсы и советские песни своего детства. Левитин утверждает, что при желании актёр мог бы сделать карьеру Козина, Лещенко… Однако сам Александр Пожаров ни к чему такому не стремится.

— Чем Вы объясняете факт неимоверной популярности Вашего аудио-персонажа? Ведь смешно было бы думать, что причина – в неограниченно ненормативной лексике, которую постоянно употребляет Шура Каретный.

— Ничем не объясняю, я не задумывался никогда об этом… Во-первых, матом Шура не ругается, он им разговаривает. На своём языке рассказывает другу своему Коляну всё, что тот пропустил в жизни – и Пушкина, и Гоголя, и Александра Грина, и «Аленький цветочек» или там «Гамлета»… Поначалу это были «байки из зоны»: Шура придуман как бывший зэк, который «сидел на библиотеке» — страшно много читал. Сейчас он, конечно, давно из зоны вышел… Во-вторых, он никогда никого не опускает, не обижает. Так, пересказывает разные истории, а это приводит его, в смысле и меня тоже, к каким-то философским обобщениям. Я только сейчас вот задумываюсь, почему его так любят. Может, потому что он добрый?

— Как бы там ни было, известность у Шуры грандиозная – гораздо большая, чем у артиста театра «Эрмитаж» Александра Пожарова. Вас это, наверное, расстраивает? Может, Левитин не даёт Вам играть то, что Вы хотите, и оттого Вы придумали себе Шуру?

— Боже упаси. В «Эрмитаже» я сыграл столько, сколько никогда не сыграл бы ни у какого другого режиссёра. Дело в том, что я сам о популярности не только не задумываюсь, но и не хочу её.

— Как это странно… Обычно театральные актёры хотят, чтобы их все замечали, чтобы их любили, чтобы у них были поклонницы всякие…

— «Замечали», «любили» и «поклонницы» — это разные вещи. Мне девчонки рассказывали об одном студенте МХАТа. Он только начинает играть, поехал куда-то на съёмки, и тут же все девки: когда же он вернётся? Да где же он, голубчик? Вот такой он, фактура у него такая. Позавидовать? Да нет! Тяжело ему в жизни! Или вот приезжаю я на съёмки в эпизоде, одеваю рванину, вхожу в трамвай. А рядом со мной Меньшиков. Совершенно отстранённый, ни на кого не смотрит, а смотрит в окно, в себя, потому что он отдыхает всё время, когда можно. И понимаю я, что вот тут желания славы уже нет, потому что он от неё уже просто опупел. А массовка вся изъёрзалась! Ёшь твою клёш! Это же пережить такое надо! Это же тяжелее, чем безвестность! Счастье, что вокруг меня ничего не вертится, а просто жизнь так идёт себе и идёт. Испытание вот этими огненными трубами – ужасно, немногие выдерживают.

— Чем это чревато?

— Человек становится пренебрежительным по отношению к другим, он устаёт… У меня тоже есть поклонницы, но такие, знаете, тихие. А с Шурой Каретным чаще всего узнают почему-то гаишники. И всё равно штрафуют. А потом ещё кассеты в подарок требуют. Я так удивляюсь: я же уже заплатил, чего ты от меня ещё хочешь?! Начал вкладыши с собой возить, их подписывать.

— Нет желания выйти с Шурой на сцену?

— Всё время что-то такое предлагается, планируется, намечается… Но у меня раздвоение личности: ну как можно с такой рожей выйти и начать: «Ну что, кореш мой драгоценный, чих-пых?»

— Что тут такого? Нормальное лицо. Интеллигентное. На чеховское похоже…

— Ну я и говорю – харя!  В аудио-образе все находят что-то своё: и яйцеголовые, и те, кто попроще… Один ребёнок письмо такое прислал: «После Шуры я полюбил Пушкина и стал его читать». Кто об этом думал, когда писалось?! А с другой стороны, есть же у Шуры «Слово о Толстом», «Слово о Гоголе», «Слово о Пушкине» – то есть это всё пересмешничество есть довольно-таки культурная акция, просто произведённая на таком вот, заведомо низком, уровне.

— Шура на всё откликается, что происходит?

— Ну, в принципе, да, кроме политики, он её всё-таки игнорирует. Хотя бывают соцзаказы: «У нас тут два претендента в Волгоградской области на мэра, можете, типа, обосрать нашего конкурента?» Но я этим не занимаюсь, какие бы деньги не предлагали.

— Про деньги можно полюбопытствовать?

— Если говорить о заработке – невеликие деньги, поменял квартиру, чуть-чуть расширился, переехал потише. 50 тыщ на 48 дисках – можно было бы и больше заработать. Деньги для меня – полез в хоронушку, а у тебя там денежка лежит, тебя дожидается, а больше нет, не надо. Поэтому я и работаю в театре до сих пор. Вышел на самую большую зарплату – аж 12 тысяч рублей!

— Мне вообще-то кажется, что Шура Каретный – это не то, что театру противоположно, а то, в чём театр продолжается. Такой Хармс, доведённый до абсурда…

 — Хотелось бы именно так и думать, потому что Хармс – это для меня очень много. Хармс – это такие отжимки мыслей, очень концентрированные… Кому-то наши любимые эрмитажные авторы – Хармс, Введенский, Олеша – сложны, а мы, наверное, Левитиным уже избалованы, нам всё кажется простым. Вот у Введенского есть слова: «на возвышенном сарае». Вроде кажется сложно. А Левитин говорит: «Ну как же, стоит холм, на нём сарай, он получается возвышенный».

— Вам интересно разгадывать все эти смыслы?

— Вообще-то я человек-то нелюбопытный, здесь многое от Левитина идёт. Вот уж кому всё подряд интересно! Были мы в Колумбии на гастролях. Так Левитин ни с того ни с сего пошёл в кафе, в которое заходить не рекомендуется, там собираются совершенные бандиты, в таких шляпах, средь бела дня в этом месте просто убивают людей. Мы его спрашиваем: «Как так заходил?!» — «Да там кофе пьют, сидят такие боссы, постукивают по чашечке, мол, девочки, обновите. Случайным людям дают кофе в одноразовых стаканчиках, а завсегдатаи, местная урла – все в фарфоре пьют. А писают, отходя к стенке, поворотясь задом, там протока такая вдоль стены. Женщин там нет. Они только обслуживают».

— Что, он надел такую же шляпу и пошёл?!

— Да нет, просто вошёл и стал смотреть. И на него так глаза вылупили, и так замолкли, и тут он понял, что уж очень круто может попасть. «Да, — говорит, — действительно, забавно», и вышел. Вот, например,  что такое «любопытный». А мне если что-то по-настоящему интересно – то что-то такое глубокое и не очень понятное, не очень направляющее. Льва Николаича в этом плане не очень люблю, потому что он назидает, а Чехов – более свободный человек. Шурины выступления или хармсовские монологи – это чистый поток сознания. Пруст или типа того. Для меня, во всяком случае. Такое личностное в отношении к жизни в пищеварении автора. Потому что все эти якобы сочинённые сюжеты – это ложная заморочка, как у Пелевина какого-нибудь. Чем мне дорог наш Хармс в отличие от Хармса Козака: Рома – хороший, трудолюбивый человек, но он сделал из сложного ещё более сложное, ну чтоб совсем было непонятно. Левитин делает совсем другое – он из сложного делает простое.

— А народная молва по-другому считает – спектакли у него, мол, слишком и чересчур уж непонятные…

— Ну да, поэтому от него многие артисты и ушли – собственно, те, которым всё это было непонятно. «Фашист», «чумовоз»… Некоторые сейчас приходят и обратно просятся… Или ещё – он поначалу кричал много, горячился. Актёрам показалось, что это диктат. А какой режиссёр не деспот? Вот одна дама-режиссёр, я знаю, много матерится во время репетиций, хотя это, наверное, и не нужно совсем. Наверное, таким образом пытается себе гениталии мужские приделать, потому что профессия режиссёрская – она мужская. Довлеть, доказать, показать. Заставить. И актёр должен воспринять. Потому что если актёр режиссёру не доверяет – то всё, не надо тогда вместе работать. Тебе показывают белое и говорят – «Это чёрное, чёрное!» И ты добровольно соглашаешься.

— Есть у Вас среди спектаклей «Эрмитажа» самые любимые?

— Те, которые вызваны желанием выплеснуть свою интуицию, построить ассоциативный ряд, такой вроде бы случайный, свободный, произвольный. Когда он будоражит ассоциативное мышление. Тогда возникает «Хармс», «Белая овца», «Занд», «Вечер в сумасшедшем доме. Чем он, Левитин, меня когда-то и взял, и я ему поверил. Другой режиссёр, он – посмотрите, как работает. Приходит. «Ну, ребята, посмотрите там сами пару реприз». Посмотрели. «Ну и ладно». Ему всё равно. А Михаилу Захаровичу – не всё равно. Я иной раз говорю: «Михаил Захарович, ну давайте здесь так сделаем, всё равно никто не увидит, даже и не поймёт». – «Ни в коем случае! Нет! Саша, Вы не понимаете!» Он одержимый. И, конечно, этой одержимостью он и держит театр. Отношение его самого определяет и наше отношение к театру – никуда не денешься.

— Вот Вы выступаете с романсами, с программами советских песен. Для чего это Вам?

— Михаил Захарович в одном интервью сказал, что в его театре меня привлекает музыкальность. Ну да – я так и воспринимаю его задания, так над ними и работаю. Музыка для меня – это очень естественно, с детства. Я пел в детском хоре Большого театра, а летом ездил в пионерлагерь Большого, в Анапу. Это – конец 50-х, начало 60-х годов. И там год за годом крутили одни и те же записи: «Друг – хорошее слово «друг», Сколько ласки в слове таком…»  или «На Востоке древнем где-то жил старик один седой…», «На лодочке», «Милый друг, наконец-то мы вместе…» — это всё так западало! Там была даже песня американских лётчиков, поляки какие-то, даже и не вспомню, какие…

— И Ваши выступления – дань детству?

— Я пытаюсь петь в тех же тональностях, в которых они работали: тот же Погодин, тот же Лещенко. Получается, что я исполняю этот репертуар с юмором, повторяя то же «шчастье», — они тогда произносили вот так. И в этом тоже нахожу для себя удовлетворение своих пересмешнических желаний. Потому что по-другому… Ну как? Я не очень люблю замечательное исполнение того же Кобзона: он поёт очень серьёзно, да ещё баритоном. А я – ретроград, консерватор: если тенор пел, то он и должен петь. Какой-нибудь «Маленький цветок»… Любимые танцы в пионерлагере. Когда упираешься девушке в ещё не распустившуюся грудку, и лет по десять и тебе и ей… Я только на танцы ходил. Какая любовь в десять-то лет – самая страшная!

— Вы знаете, чем сейчас занимается Ваша тогдашняя любовь?

— У неё мама пела во взрослом хоре Большого театра, и она тоже пошла туда же. Девка была просто – ух! Машка, красавица, зверюга просто! Но я был для неё очень маленький, хотя она была, может, постарше на год всего…

— Почему Вы выбрали Щепкинское училище?

— Да я и не выбирал… Первый раз я пошёл поступать и не прошёл. Потом мы с приятелем поступили на киностудию Горького в строительный цех, таскали брёвна какие-то, а потом я в армию ушёл, и слава Богу, потому что я бы там опупел. Потом поступил… Однажды меня увидел Борис Иванович Ровенских, он ставил «Птица нашей молодости». Он сам ещё ниже меня. Говорит: «Маленький? Маленький?! Тррудно будет в жизни! Тррудно! В любви будет тррудно! В работе будет тррудно! В театре будет тррудно! Мучительно трудно!» — он любил это слово.

— Ну и всё-таки было трудно?

— Ну, в общем, да…

— А если так – может, стоило профессию сменить?

— Я ничего другого в принципе не умею. Это как Любимов в своё время заявил: «Я так в таксисты пойду, а вы-то куда?!» — имелось в виду, если вдруг закроют театр. Иной раз идёшь по магазину какому-нибудь, сидят люди, товары какие-то подвозят, чего-то считают, молочко привезли, и думаешь: «А вот я бы сейчас бросил всё и в магазин «Ням-Ням» пристроился бы, и вдруг начал возить на тележечке…» Смог бы я так? Сколько бы я так прожил? Мы в определённой степени рабы своей профессии, а рабство здесь галерное. Хочется иногда расслабиться, посидеть, просто попить. А страшно – вдруг потеряешь форму?! Не дай Бог засесть, распухнуть, опиться. Это у многих проблемы, не только у меня. Сидит актёр, снимающийся, сильный, и говорит: «Я вот думаю, во сколько мне начать сегодня выпивать? Как можно позже!» А если начать раньше – то можно слопать очень много, и завтра ты будешь никакой, потому что когда в нашем возрасте лопаешь, уже не замечаешь, сколько. Но зато утром ты чувствуешь себя совершенно разбитым.

— А при этом, я знаю, один из актёров Вашего театра повесил у себя в гримёрке лозунг «Всякое искусство бесполезно»…

— Ну я так, конечно, не думаю, иначе бы я этим не занимался. Ещё как полезно! Просто в театре это менее заметно – ну, по аплодисментам, по тому, как зрители принимают. А некоторые приходят в театр – даже и не знаю зачем, странные люди. Вот, например, спектакль по Введенскому «Вечер в сумасшедшем доме». Сложнейший и для нас, и для зрителей – там размышления о смерти, это очень тяжело, не каждому дано об этом думать, а у Введенского эта тема возникла как-то очень рано, довольно так складно и лихо. И по ходу действия, после монолога Гвоздицкого, мы въезжаем в карете, закрывая собой зал, и прямо передо мной сидит женщина в первом ряду – и вяжет. В темноте. Ну зачем она пришла в театр?!

— Левитин всё время говорит о том, что для актёров «Эрмитажа» игра продолжается и за пределами театра. Это как – такая игра в жизни, розыгрыш, опять-таки пересмешничество?

— Этого-то я как раз и не люблю! В жизни мне это так тошно! Я стесняюсь, я не люблю розыгрыши всякие, терпеть не могу. Когда вживую люди реагируют – мне их так жалко! Как Никита Богословский, который всех разыгрывал, а потом книжки про это писал, я бы не смог. Я всегда ставлю себя на место человека, который это всё хавает. Поэтому мне – театр: там я знаю, что я в законе.

— И всё-таки можно было бы заняться вплотную Шурой, выступать с ним… И деньги совсем другие, и слава…

— Да, другой бы уж давно зарядился и был бы в обойме… Естественно, тогда и театр надо приотодвинуть. А как? Это ж 30 лет всё-таки. Что ж, бросить коту под хвост? Это получается, что и жизнь свою опровергнуть, что я жил просто так, ошибочно? А у меня ещё одна жизнь, дай я её проживу? Но это же не так, этого же не будет! Правильно я говорю?

Вера КАЛМЫКОВА

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Один комментарий

  1. Происхождение псевдонима очевидно от названия улицы Каретный Ряд , где расположен театр «Эрмитаж» , в котором долгие годы работает актёр.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.