Светлана Врагова: Надо играть весело, легко и дерзко!

vragovaНародная артистка России, художественный руководитель театра «Модернъ» Светлана Врагова создала театр своего особого стиля, спектакли которого получили российское и международное признание, а также множество призов и премий. Она всегда ходила по лезвию бритвы, вызывая самые противоречивые мнения о себе и своем творчестве. Но что бы ни происходило в стране и мире, эта красивая женщина и яркая личность никогда не меняла своего мнения в угоду сиюминутной выгоде и чьим-то мелким интересам. И ее смелость в отстаивании своих позиций удивляет и восхищает.

— Светлана Александровна, вы производите впечатление человека-борца, который ничего и никого не боится. Так было всегда или пришло к вам после ошибок, мытарств, страданий?

— Это врожденное качество. Как говорил мой бывший муж, царство ему небесное: «У тебя отсутствует инстинкт самосохранения». Но поверьте, я не лезу на рожон. Просто, когда какой-нибудь высокопоставленный дядя плюет в лицо театральной общественности и моим товарищам, я обязательно об этом скажу. Я воспитывалась на примере маленьких граждан Великой Отечественной войны: это Гуля Королева, Зоя Космодемьянская. Моей любимой книгой была «Повесть о Зое и Шуре». Я зачитывалась их подвигами. Меня тянуло к бесстрашию, к тому, как они умели бороться. Это советское воспитание пионерской организации. Меня приняли в пионеры в пять с половиной лет в Дагестане и сказали родным: «Пусть поносит галстук, потом снимите, и она забудет». Но я ничего не забыла, и пошла в первый класс пионеркой. Все идет от воспитания. Отдать последнюю рубашку — это почти библейские вещи. А коммунистические заповеди — те же, что в библии.

— Вы откуда родом?

— Я родилась в Ереване. Мой папа армянин — Александр Гюрджянц, а мама русская — Софья Соколова. Папа был крупный военный разведчик, известный арабист. А мама филолог по образованию. Она меня научила читать в три года, и я читала запоем. А вот брат не любил читать. Думаю, что это какое-то врожденное качество. Бабушка моя по маминой линии прекрасно рисовала, а дедушка был скрипачом и дирижером. У папы умерла родная мама, на которую, говорят, я очень похожа, и мой армянский дедушка женился на 14-летней девочке Бабо Ануш, которая стала папе мачехой. Она моего папу любила без памяти.

— Как глубоко вы знаете свою родословную?

— В последнее время узнаю все больше. Например, то, что мои предки по отцу Гюрджянцы были приближенными Ивана Грозного. У меня документы, которые всплыли в 90-го годы. Папа, как военный, все это, конечно, скрывал. А лет десять назад выяснилось, что я потомок Георгия Гурджиева — знаменитого мистика XX века. Есть у меня и еще одна ветка — известный художник Акоп Гюрджян, который эмигрировал в Париж. В одной старой хронике он стоит рядом с Лениным. Мой отец страшно похож на него. И когда эту хронику показали по телевизору, все нам звонили и говорили, как Саша оказался рядом с Лениным, он же был тогда маленький?

— Где прошло ваше детство?

— Везде, где папа ловил шпионов: в Ереване, в Германии, в Махачкале. А в Дербенте, где он, будучи заместителем министра внешней разведки принимал парад, я в пять лет первый раз пошла в первый класс. Помню, там была площадь, по которой сначала ходили коровы, а потом стояли трибуны и зрители. Мои подружки, с которыми я там играла, вдруг оделись, взяли портфели и пошли в школу. Я увязалась за ними, сунув в мамину авоську куклу, и вошла в класс. Меня разведка искала по всему Дербенту. А в школе сказали: «Не трогайте ребенка, пусть учится». Я и в Ереване жила два года, когда папа с мамой вдруг решили расстаться. Меня оставили папе, который был тогда главным министром КГБ, а брата мама увезла в Москву. Моя бабушка Бабо сказала по-армянски: «Зачем девочке учиться?! Ей этого не надо». Я очень обрадовалась и перестала учиться совсем. А потом была страшная авария, когда папа вместе с маршалом Баграмяном ездили осматривать границы. Баграмян выпал из машины, а папу так сжало, что он повредил почки и очень сильно пострадал, потому так рано ушел в отставку. Приехала мама из Москвы, увидела мои отметки и дала мне как следует ремнем по заднице. И я опять стала отличницей. Обо мне даже писали в газете «Ленинец» в Ереване, как я хорошо учусь. Такое было прославленное детство.

— Что вам запомнилось в Германии?

— Мой друг Вольфганг, которого я научила петь гимн Советского Союза, а он меня — фашистские марши. Мы стояли около ограды, орали «Фриц!», плевались, он пел гимн Советского Союза, а я орала немецкий марш. Нас, конечно, схватили за уши и наказали: меня поставили в угол, а его сильно побили, а потом умыли и посадили обедать. Он был сын кухарки, такой кудрявый блондин с красными щеками. У меня от детства осталось впечатление, будто я все время дралась, как сумасшедшая. Я всех мальчиков била, кто был рядом. Если что-то где-то происходило, я сразу устремлялась вперед. Родилась девочка, а вообще должен был родиться мальчик по ухваткам и независимому характеру. Я мартовская — овен по гороскопу. Когда чувствую несправедливость, все во мне поднимается, и я бросаюсь на защиту.

— Когда и почему вы выбрали своей стезей театр? Кто вам в этом помог?

— Моя мама. Она очень походила на Мордюкову, такая же красавица, только с интеллигентным оттенком. И по характеру тоже бесшабашная и бесстрашная. Поскольку папа много зарабатывал, а я в детский сад не ходила, так как часто болела, мама сидела со мной и читала мне книжки, много со мной занималась, научила с выражением читать стихи, ставила на табуретку, и я выступала. Сначала дома, а потом в самодеятельности, играла в кружках всяких. И очень много занималась музыкой. У меня прекрасный музыкальный слух, я пою в концертах довольно непростые вещи, например, Реквием Марка Минкова, который исполняет Пугачева. Эта музыкальность и тяга к сцене, в конце концов, и привели меня в театр. Когда мне было лет 14, мы с моей подругой Аленой Епифанцевой увидели в Ленкоме «Мой бедный Марат» Анатолия Эфроса с Круглым, Збруевым и Ольгой Яковлевой, необыкновенной актрисой в стиле модерн, от которой я чуть с ума не сошла, и поклялись стать актрисами. А еще раньше, совсем малышкой я у соседки по телевизору увидела «Анну Каренину» с Тарасовой. Смотрела просто с упоением и стала ей подражать. И когда поступала в школу-студию МХАТ, завывала, как она. И не прошла. После этого была в глубокой депрессии и поступила в медицинское училище, проучилась там два года и стала фельдшером. А потом все-таки подала документы в ГИТИС на актерский, но мне сказали: «На режиссерском недобор. Пойди, попробуй там почитай». Я пошла, и меня сразу приняли на курс к Завадскому.

— Значит, режиссура была поначалу случайностью?

— Не более. Я шла в артистки, а режиссерский факультет там был сдвоенный с актерским. И Завадский мне сказал: «Света, ты хорошая актриса, но у тебя есть и другой дар — конструктивной режиссуры, не сходи с этой дороги. Актер — зависимая профессия, с твоим характером это почти нереально». В ГИТИСе я сразу вышла замуж за сокурсника, чью фамилию ношу, очень его любила. Хотя мы потом разошлись (он начал пить), но оставались большими друзьями. Он стал частью моей души и во многом помог мне с профессией. Он был самый талантливый на курсе. Кстати, он был племянником Петра Мироновича Машерова, только никто этого не знал.

— А кто у вас был в приемной комиссии и преподавал в ГИТИСе?

— Мария Кнебель, Ирина Анисимова-Вульф, Андрей Гончаров, Анатолий Эфрос, Юрий Завадский, Иосиф Туманов, Андрей Попов. Потрясающая кафедра!

— Какое впечатление на вас произвел Завадский?

— Абсолютный небожитель. Он смотрел поверх наших голов и говорил о режиссуре, о Вахтангове, о том, как изменилась «Принцесса Турандот» в Вахтанговском театре, и как он ушел раздраженный. Мы сидели, вытаращив глаза и развесив уши. Ирина Сергеевна Анисимова-Вульф тоже была богиня. Мы ее боялись до смерти. И в театре Моссовета все ее боялись: очень была строгая. Она умерла неожиданно в конце моего 1-го курса, но этого мне хватило на всю жизнь: она заложила в нас основы вкуса и понимания своей личности. У меня было в ГИТИСе три дворянина: Сергей Александрович Бенкендорф — потомок тех Бенкендорфов, племянник Гиацинтовой, Ирина Сергеевна Анисимова-Вульф — дочь Павлы Леонтьевны Вульф, знаменитой провинциальной актрисы, на которую Леонид Андреев написал «Дни нашей жизни», педагога Раневской. И, конечно, Юрий Александрович Завадский. А на 2-ом курсе к нам пришел молодой режиссер Алексей Владимирович Бородин, нынешний худрук РАМТа, которого я почитаю и люблю. У него были большие неприятности: спектакль, который он поставил в Смоленске, «зарубил» партком, и его никуда не брали, а Завадский протянул ему руку, взяв в ГИТИС. Потом Бородин уехал в Кировский ТЮЗ, сделал из него великолепный театр и на 3-ем курсе пригласил меня на постановку «Весенних перевертышей» по Тендрякову. Директором там был Володя Урин, который сейчас возглавляет Большой театр. Алексей Владимирович никогда не вмешивался в то, что я делаю, а я со страху умирала. Но в результате получился хороший спектакль. У них была изумительная атмосфера, просто рай на земле. Вечерами мы обязательно ужинали у Алексея Владимировича, где накрывала Леля, его изумительная жена.

А на 4-ом курсе я поехала в Шадринск на второй самостоятельный спектакль «Ковалева из провинции» Дворецкого. И это была песня! Город, где в кранах соленая вода, ходить нельзя: скользко, ничего не посыпается и холод собачий. Городской театр, состоящий из алкоголиков и чифирщиков, все в шапках и пальто, занавес из красного плюша. А я приехала вся из себя, с чемоданом тряпок и французских духов. В первый день главная артистка напилась, все были грязные. «Я ухожу с репетиции, — сказала я. — Завтра всем прийти в костюмах с вымытой головой, женщинам с накрашенными губами». На следующий день все помылись, накрасились, и мы начали ставить. И меня назвали там «княжна». Я думала, что провал, никто ничего не поймет, и решила пораньше сбежать. Автобус уходил в 6 утра, я успевала досмотреть до конца, собрать вещи и уйти на вокзал. Но успех был сумасшедший! Пришел весь город, все сняли шапки, пальто. А эта «алкоголичка», изумительная артистка Евгения Кононовна Васильева, окончившая Щукинское училище, проводила меня на вокзал, и мы сидели с ней до моего автобуса у батареи. А до премьеры я вызвала Валю Врагова, который через сугробы примчался и на меня наорал: «Не можешь быть режиссером, борщи вари!» И мы с ним вместе ночью делали декорации. Так что если бы не Шадринск, я бы не стала режиссером.

Третий спектакль был уже после ГИТИСа в театре Пушкина, куда пришла по постановлению ЦК о работе с молодежью. Худрук Борис Никитич Толмазов спросил: «Сколько вам лет?» Я, не моргнув глазом, ответила: «34», хотя мне был 21: боялась, что не дадут ставить. И сделала спектакль по пьесе Саши Белинского «Пятый десяток» с Тамарой Лякиной и Костей Григорьевым, который шел на аншлагах около шестисот раз. А вот второй — «Ждем человека» по Роману Солнцеву подвергся остракизму: он был по тем временам запрещенный, и его закрыл горком партии. Со мной не продлили договор и на два года лишили возможности ставить. Но тут погиб Петр Машеров, я поехала на похороны, и когда узнали, кто я, задним числом сунули меня в Новый драматический театр.

— А как давно вы стали мечтать о своем театре?

— Всегда. Я говорила: «Когда я буду главным режиссером», и все смотрели на меня как на сумасшедшую». Я считала, что все было не так выстроено в других театрах, как мне надо. Не было стилевого театра, кроме, может быть, Таганки и Эфроса. Я же хотела сделать театр в стиле Серебряного века, в стиле модерн. А в то время это слово было ругательным.

— Что главное в вашем театре и чем он отличается от других?

— Сумасшедшей красотой, которая вписана в стиль «модерн». Мой театр -эстетический. А еще командной игрой без всяких интриг и сплетен. Я пачками выгоняю, если это начинается, и меня считают жестокой. Но я всех своих актеров очень люблю.

— Что в ваших ближайших планах?

— «Собачий вальс» Леонида Андреева. Это трудный автор, у него тяжелый слог. Когда ты кончаешь говорить, тебя уносит куда-то в бездну. Но я разгадала ключ: его надо играть весело легко и дерзко.

— Скажите, что вас радует больше всего в жизни?

— Хорошее отношение одного человека к другому. Это так редко.

— А что больше всего печалит?

— Предательство. Это самое страшное. Я не могу к нему привыкнуть.

Наталья САВВАТЕЕВА

март 2016 г.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.