Владимир Мартынов: Мы живем в мире, которого нет.

martinov1Владимир Мартынов — композитор, музыковед, философ и писатель. В 1970 закончил Московскую консерваторию (класс композиции Н. Сидельникова). В 1973 начал работать в Московской экспериментальной студии электронной музыки. Увлекся арт-роком: в 1977 году создал рок-группу Форпост. Увлечение электроникой и рок-музыкой соединилось у Мартынова с углубленным изучением восточных религий и культур, христианской философии Запада и Востока. Он предпринял ряд фольклорных экспедиций в различные районы России, на Северный Кавказ, в Центральный Памир, горный Таджикистан. Изучал музыку и музыкальное теоретизирование европейского Средневековья и Возрождения. В 1979-97 преподавал в духовной академии Троице-Сергиевой Лавры. Занимался расшифровкой и реставрацией памятников древнерусского богослужебного пения, изучением древних певческих рукописей в ряде монастырей. В 1984 Мартынов вернулся к музыкальному сочинительству, для которого характерна теперь осознанная тяга к канону. Как эстетик и философ развивал идею «конца времени композиторов», а вместе с ним — исчерпание эстетики авторства, стилистики концертного исполнительства, культа «звезд». Мартынов — автор музыки более чем к пятидесяти кинофильмам, среди которых «Михайло Ломоносов», «Холодное лето 53-го», «Смиренное кладбище», «Русский бунт», «Остров». С 2005 ведет авторский курс музыкальной антропологии на философском факультете МГУ.

— Володя, скажи мне, пожалуйста, вот ты буквально за десять-один-надцать лет прошел путь, который проходят лет за пятьдесят: ты начал заниматься электронной музыкой, рок-музыкой, начал изучать всякие восточные религии, культуры, христианскую философию Запада, потом у тебя были бесконечные поездки на Памир, потом опять уход в Ансамбль старинной музыки ХШ-ХМ веков, и дальше авангард. Вдруг ты делаешь «стоп». Вот почему ты остановился? Понял, что больше уже ничего не надо, ты ничего не можешь или почему?

— Этому несколько причин. Во-первых, серьезное воцерковление. Одно дело просто прийти на Пасху или вообще ходить в церковь, а другое — воцерковиться, когда уже с этим связываешь свою жизнь. Тут надо выбирать: или быть композитором, или действительно воцерковленным человеком, потому что уверен, что композитор в церкви не нужен, там существует каноническое пение. И я начал заниматься серьезно знаменным распевом, крюковым пением1 и византийским осмогласием2, то есть не композиторскими практиками. Мне казалось, что я никогда не вернусь больше в композиторство, потому что мне открылось пространство иного песнетворчества, богослужебных систем. Я этим занимался более десяти лет. И стал преподавать в духовной академии. В 78-м году встал на церковный учет, и для светской жизни я уже отрезанный ломоть. Составлял службы, которые пропевались в храмах, под началом Владыки Питирима3. Он был большой поборник этого дела и пытался восстановить древние русские службы XVI века. И мы это действительно практиковали. Но потом началась Перестройка, Тысячелетие крещения Руси, развал Советского Союза. И получилось так, что у Церкви пропал к этому интерес. Поэтому жизнь меня заставила опять возвращаться в пространство культуры.

— Ты считаешь, что концертный зал -это не место для церковной музыки?

— Ну, опять-таки, для какой музыки?

— Для твоей! Твой «Апокалипсис» был спет везде и в Европе тоже.

— Ну да, но дело в том, что есть литургическое пение и паралитургическое (околоцерковное), и поэтому оно может где угодно быть, и не обязательно в церкви. Также, собственно говоря, как и мессы Баха, так «Высокая месса» не совсем даже для богослужений написана, скорее откровенно концертная вещь. И, кстати говоря, подавляющее количество кантат Баха воскресных — это после-служебные произведения, которые не входят в состав службы и могут исполняться где угодно.

Вот сейчас, когда тебе исполнилось 70 лет, ты себя ощущаешь больше все-таки философом, писателем или композитором? Или это все вместе?

— Это синтетическая вещь, даже я скажу — синкретическая, потому что все перетекает друг в друга. Мне кажется, что сейчас академическая музыка не генерирует смыслы, те, которые генерировала ранее. И я отдаю себе в этом отчет, хотя все равно что-то пишу и даже участвую в концертах.

— Скажи, как ты относишься к Лебрехту4? Ты согласен с ним?

— Ну, с ним не возможно не согласиться, потому что это действительно факты. Его журналистское расследование соответствует истине. Ну, допустим, виноват великий Караян, который создал эту звездность и задрал гонорары. Но тому есть свои причины. Я начал принимать участие в западной музыкальной жизни с конца 80-х годов. И на моих глазах происходил упадок этой жизни, снизилось финансирование и эта ситуация привела к катастрофе. Про нас я вообще не говорю, это уже жизнь после катастрофы.

— Но при советской власти композиторы, в общем, жили неплохо, и ты тоже, потому что у тебя около шестидесяти фильмов. Тебя и знают больше по фильмам, чем по другим произведениям. Ты всегда работал с блистательными режиссерами: Прошкин, Абдрашитов, Лунгин. Эти фильмы приносили деньги. А вот сегодня, когда ты почти не пишешь для кино, ты за счет чего живешь?

— Во-первых, у меня есть какие-то гонорары, время от времени все-таки я пишу по заказу, есть фестивали какие-то.

— Но так, как раньше, жить невозможно, да?

— В общем, в своей массе композиторы живут очень плохо, потому что они живут не на композиторский труд, это или преподавание, или редактура, или еще что-то.

— Ты имеешь в виду композиторов, которые не попсу пишут?

— Да, конечно. Есть преуспевающие такие, как Антон Батагов, но его достатки больше проистекают от исполнительской деятельности, а не от композиторской работы. Есть люди, которые, несмотря на всю свою популярность, очень туго живут, например, Паша Карманов — замечательный композитор.

— Вот интересно, народ тебя любит меньше, чем государство, ты не народный артист ведь?

— Нет.

— Но при этом ты имеешь Государственную премию?

— Это как-то странно получилось. Все, что я делал — это вопреки государству, вопреки Союзу, вопреки России. Начиная с конца 90-х по 2010 год, все, что нами сделано с «Opus posth» — все оплачивалось Фондом Форда, никакого отношения к нашему государству не имеет. Без Фонда Форда мы бы половину не сделали того, что удалось.

— «Opus posth» существовал много лет, и вдруг ты меняешь название, уже не зона «Opus posth», а «Opus prenatum», — «пренатальный», опус еще не рожденной музыки. Это чем было вызвано?

— Лично мне кажется, что время меняется и, собственно говоря, кончилась определенная эпоха. Об этом у меня и последняя книжка, она называется «2013 год». А «Opus posth» остался там, в 2012 году. Сейчас начинается, с моей точки зрения, эпоха нового мира. Но она еще, может быть, не настала в полной степени, поэтому мы говорим «prenatum», то есть «пренатальный» период,эпохи меняются, а большинству людей кажется, что они живут еще в старом мире, а на самом деле старого мира нет.

— В Советском Союзе было очень много композиторов и они были известны, даже те, кто не так часто исполнялся — Шнитке, Денисов и другие. Сегодня не так.

— Дело в том, что статус композитора сильно изменился, он очень сильно потускнел, утратил ценность. У меня всегда такой коронный вопрос: последний композитор, которого несли на руках? Вот ты можешь сказать?

— В России?

— Нет, вообще в мире, последний композитор, которого несли на руках?

— Не знаю.

— Это Стравинский, после «Весны священной». Сейчас невозможно. Пярта никто не понесет на руках, Стива Райха также, это невозможно, Гласса не понесут на руках, а Стравинского несли.

— Ты знаешь, меня удивило, что из десяти самых знаменитых композиторов мира, по версии газеты «New York Times», только один русский — это Стравинский. Первое место занимает Бах, второе — Бетховен, потом — Моцарт, Шуберт, Дебюсси, Стравинский, Брамс, Верди, Вагнер, Барток. Ни Шостаковича, ни Шнитке, ни Пярта, ни Канчели.

— Если мы говорим о Бетховене и Вагнере, то здесь действительно только Стравинский. В другом пространстве можно говорить о Канчели и Шнитке.

— Вот ты упомянул свою книгу, которую, как мне кажется, надо читать вдумчиво и не быстро, и я думаю, ее не многие читали. Ты мог бы объяснить, почему она называется «2013»?

— Тут есть игровой момент, и он оказался очень серьезным. Все связано с датой календаря древних майя, где 2012 год — год конца света. И если серьезно об этом размышлять, то конец света наступил, может быть раньше, но это такая вот мета, которая указывает на произошедшее. Если серьезно принять высказывания: Ницше — «Бог умер»; Александра Койре5 — «Космос разрушен»; Гегеля и вслед за ним Александра Кожева6 и Фукуямы7 -«История закончена», то значит не может быть никакого второго пришествия, не может быть космической катастрофы, не может быть Третьей мировой войны. Наступает какой-то тихий апокалипсис. Но, с другой стороны, если Бог умер, космос разрушен, история закончена, то у человека нет выхода на реальность, потому что реальность раскрывается только через Бога, Космос и историю. Если все это разрушено, то человек остается сам по себе, человек как потребитель реальности, как потребитель мира. Но если мир и свет превращаются в продукт потребления — это и есть конец света, который человек как бы и не ощущает. Вот самое большое свинство, что человек продолжает жить, не чувствуя, что того света, в котором он живет, уже больше нет. Вот, собственно говоря, об этом и книжка.

— Но у тебя 2013 год был удачный: ты сделал новую редакция «Князя Игоря», Юрий Любимов поставил, по-моему, у тебя все было в порядке…

— В этом все и дело, что у всех все в порядке, но не в порядке самое главное — нет того мира, в котором мы живем. А жизнь продолжается, в этом и есть трагедия. Еще Хайдеггер говорил, что время современности -время мировой ночи. Самое ужасное, что человек этого не чувствует. Он продолжает заниматься своими делами, он может достигать каких-то успехов в бизнесе, в любви и так далее, но нет того мира, в котором он живет, — вот этого он понять не может.

— Но подожди, у тебя в книгу еще какие-то включены детективные истории. Ты пишешь о Доминике Веннере, которого никто практически не знает. Это французский писатель-публицист, такого очень правого толка, он застрелил себя в Соборе Парижской Богоматери, причем из американского пистолета. Почему ты это включаешь?

— Дело в том, что я тоже его не знал. Он стал известен только после того, как застрелился, — это из ряда вон выходящее событие, чтобы человек застрелился в Соборе Парижской Богоматери, это не каждый день бывает. Как говорит Ницше, Бог умер не сам, а человек убил Бога. И вот теперь человек, убивший Бога, убивает себя в доме Бога, возникает масса каких-то аллюзий и не только литературных. Я не думаю, что сам Веннер — это какая-то крупная фигура, и как писатель, и как личность, но это событие — симптом времени. Такой же, как удар молнии в ночь отречения Папы.

— Но ты пишешь, что Веннер — может быть последний заслуживающий уважения европеец, потому что то, что сейчас происходит в Европе, — это практически самоубийство европейской цивилизации.

— Дело в том, что это не только я пишу. Масса передач по поводу того, что происходит сейчас в Европе. Говорят: «Вот Шпенглер написал «Закат Европы». А какой закат Европы?!

Главное, это говорят люди, которые никогда его не читали.

— Европу невозможно не любить, это наша мать, и тем болезненнее видеть и слышать, что там происходит. Вот я бываю в Европе и вижу ее деградацию. С конца 80-х годов и с каждым годом все хуже и хуже, кстати говоря, и материально тоже. Дирижер Рикардо Мути в недавнем интервью сказал, что сейчас он не видит никакой разницы между Берлинской филармонией и каким-нибудь итальянским оркестром, то есть порча какая-то профессиональная. Хотя есть еще оазисы, какие-то замечательные люди, есть Зальцбург, есть Байройт, но вот общий уровень и культурный, и профессиональный падает чудовищно.

— Люди деньги зарабатывают, каждый день концерты, самолет.

— Вот один пример — в 2008 году Владимир Юровский делал «Vita Nova» с Лондонским филармоническим оркестром. А в этом году я был на его концерте в Лондоне — это полная деградация оркестра. От той роскоши, которая была еще в 2008 году, уже практически ничего не осталось. В струнной группе, дай Бог им здоровья, сидят одни корейцы. Я об этом спросил Володю, на что он ответил: «А что делать? Репетиционное время, ставки и так далее». Но есть, наверное, какие-то области, где Европа еще хороша, это дизайн, допустим, особенно голландский, прикладное искусство в Италии. Но если брать музыку, изобразительное искусство, то уже в 60-70-е годы центром такой цивилизации стали Соединенные Штаты, хотим мы того или нет, но главные культурные, фундаментальные события стали происходить именно там.

— Вот ты последние десять лет какую музыку слушаешь, были у тебя открытия?

— Сразу могу сказать, что из современной музыки абсолютно ничего. Но сейчас в мире есть такое направление, которое даже процветает -это автентическая барочная музыка и оперное искусство, это Уильям Кристи и целый ряд других людей. Вот для меня заново открылся Гендель. Сейчас понятно почему, потому что Генделя никто не мог петь, то есть сейчас после этого прорыва и после эволюции автентической музыки, которая была в 60-70-х годах, появилась огромная масса грамотных исполнителей, которые это могут петь, это крайне трудно. И я сейчас слушаю, прежде всего, эти барочные вещи, — это Люлли, Рамо, Гендель, Перселл, — совершенно изумительные записи. А если говорить о джазе, то — Сфир Монк, Джон Колтрейн. В общем, мои интересы не поднимаются выше 60-70-х годов.

— Получается, что за последнее время ты ничего для себя из нового не открыл?

— Тут есть друзья — Паша Карманов, Сергей Загний…

— Они уже не мальчики.

— Ну да. Ну, я интересуюсь и Дмитрием Курляндским, и Сергеем Невским тоже.

— А кто-нибудь из них здесь живет или они все уехали?

— Они живут здесь, но окормляются там.

— Они интереснее Европе, нежели России?

— Да, да. Дело в том, что в России нет и не может быть никакой композиторской музыки. Ведь за счет чего живет композитор? Он живет или за счет издательства, или за счет фестиваля, или за счет фонда. У нас нет ни издательств, которые могут содержать композиторов, нет фестивалей.

— Ну как же? «Московская осень»…

— Я имею в виду фестиваль, который заказывает музыку и платит гонорар.

— А в литературе ты что-то открываешь для себя?

— Я не читаю современную литературу. Если я что-то перечитываю, то Джойса или Пруста. В 70-е годы произошел удивительный прорыв — это Пригов, Рубинштейн, Сорокин.

— Но он дошел до начала 90-х и закончился.

— Да, тот же Рубинштейн просто перестал писать. При-гов умер. Вообще московский концептуализм, мне кажется, прошел тормозной путь в 90-е годы. Но я был с ним кровно связан. И собственно говоря, минимализм, которым я занимался и московский концептуализм — это вещи одного порядка, может быть, поколенческие.

— Что тебе сегодня интересно, что ты хочешь делать? Ты хочешь сидеть за роялем?

— Да, мне интересно играть на рояле, я сейчас довольно много этим занимаюсь, причем это для меня и психофизические упражнения, в смысле йоги. И я стараюсь вовлечь в это пространство слушателя. Вот у меня есть вещь, которую я сейчас играю, она называется «Gradus ad Parnassum», она длится где-то 1 час 20 минут без перерыва, такая совершенно изматывающая вещь. И если говорить о концертах, то я предпочитаю играть не разные вещи, а нечто одно, и вколотить гвозди так, чтобы не было никаких вопросов.

— Ты как-то вспомнил, что Малевич, подарив свою книжку Хармсу, написал на ней: «Идите и остановите прогресс», и что твоя задача в жизни — остановить прогресс.

— Вера в прогресс губит человека. Конечно, есть отдельные области, где прогресс существует, допустим, в медицине или в технике. Но есть области, для меня основополагающие, которые связаны с развитием сознания, где, помимо прогресса, существует некая инволюция, регресс совершенно явный по сравнению с прошлыми временами. И этот регресс на наших глазах происходит. Это не значит, что все ведет к какой-то катастрофе. Поэтому о прогрессе можно говорить только в отдельно взятых областях человеческой деятельности. И Малевич имел в виду остановить прогресс веры в этот прогресс, которого не существует, в то, что человек становится лучше, совершеннее, в то, что чем лучше создавать условия для существования человека, тем он результативнее становится, — вот это, конечно, абсолютно верно.

— А вот Василий Быков, который делал фильм о Ма-левиче,лет 15 назад,сказал мне: «Черный квадрат — это жирная точка в определенной эпохе развития искусства, и что будет после этого, мы увидим очень нескоро».

— Мы уже видим, и я думаю, что это не только в развитии искусства, это и в развитии вообще человечества, потому что есть две точки: одна точка -это Стоунхендж или египетские пирамиды, другая точка — это черный квадрат, и вот все, что между ними происходило — это вот та история человечества, история духа, история искусства, которой мы занимаемся. Что такое черный квадрат — это черная дыра, а в нашей вселенной — это поглощение энергии, схлопывание материи, но где-то же в другом месте это же, грубо говоря, выплевывается и рождаются новые миры. Поэтому любая черная дыра — это нечто такое амбивалентное. А черный квадрат — это конечно приговор с одной стороны, а с другой стороны — это надежда.

Владимир МОЛЧАНОВ

Ведущий программы «Рандеву с дилетантом» на радио «Орфей».

Примечания редакции:

1 — Знаменное пение (крюковое пение) — тип церковного пения, в основании которого положено одноголосное хоровое исполнение композиции. В богослужебных книгах звуковые интервалы было принято обозначать с помощью специальных знаков, называемых «знамена» или «крюки», которые ставились над каноническим текстом.

2 — Осмогласие — система музыкальной организации богослужебных песнопений по восьми гласам — различным ладово-мелодическим комплексам или наборам напевов. Система гласов начала формироваться в Византии в IV веке.

3 — Митрополит Питирим (в миру Константин Нечаев; 1926 — 2003) — епископ Русской Церкви, митрополит Волоколамский и Юрьевский. В конце 1980-х был заметной фигурой в московских интеллектуальных и музыкальных кругах.

4 — Норман Лебрехт (1948 г.р.) — английский музыковед, музыкальный критик и писатель, автор нескольких книг, получивших международный резонанс, среди которых — «Кто убил классическую музыку» (1997 г.). В книге прослеживается история музыкального бизнеса в области академической музыки и предсказывается коллапс звукозаписывающей индустрии.

5 — Александр Койре (1892-1964) — французский философ российского происхождения, историк науки и философии.

6 — Александр Кожев (1902-1968) — русско-французский философ-неогегельянец, племянник Василия Кандинского, сторонник сталинского политического строя в СССР. Оригинальное истолкование философии Гегеля Кожевым имело значительное влияние на интеллектуальную жизнь Франции и европейский философский климат XX века.

7 — Ёсихиро Фрэнсис Фукуяма (1952 г.р.) — американский философ, политолог, политический экономист и писатель. Стал известен благодаря книге «Конец истории и последний человек» (1992), в которой провозгласил, что распространение либеральных демократий во всем мире может свидетельствовать о конечной точке социокультурной эволюции человечества.

 

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.