Сергей Проханов: Главное красиво соврать

usatyi_nyanНародного артиста России Сергея Проханова многие знают по кино. Особенно он полюбился народу, сыграв воспитателя детского сада в фильме «Усатый нянь». Но уже почти четверть века его имя связано с московским «Театром Луны», который он создал в начале 90-х, где является худруком, автором пьес и постановщиком спектаклей. К тому же за его плечами три выпуска ГИТИСа, а в студии при театре он готовит юную смену, обучая одаренных детей актерскому мастерству, музыке, танцам и всему, что умеет сам. Как все это уживается в одном человеке, мы постарались узнать у него в перерывах между репетициями нового спектакля «Казанова, или путешествие в «Икосамерон»».

prokhanov— Сергей Борисович! Вы начали когда-то со студии фантастики «Луна». В этом проявилось ваше увлечение фантастикой?

— Нет, это театр фантастического реализма, который придумал не я, а Станиславский в конце жизни. Он над каждым своим спектаклем видел звездное небо, уже тогда понимая, что люди не пойдут просто на бытовые спектакли, если там не будет какой-то космической подоплеки. Так что наш театр не совсем фантастический, хотя мы и стремимся поднять людей из кресел в зале, чтобы они пребывали в некоем полете души и подсознания.

— Вы сами придумали название — «Театр Луны», или это было коллегиальное решение?

— Так сложилось, что все в театре придумываю я. Есть такая штука — взять на себя ответственность. У нас народ не любит ответственность, для чего и сделали голосование. Я же голосование отменил, сказав: «Либо вы идете за мной, веря мне, либо нет». Есть союзы композиторов и актеров, а вот союза режиссеров нет, потому что все режиссеры индивидуалисты и по-разному мыслят.

— У вас в афише много необычных названий, причем главный персонаж часто фигура историческая. И вы порой сами беретесь за создание пьесы. Почему?

— Я дважды заказывал авторам, платил деньги и получал такую чушь собачью! В пьесе «Чарли Чаплин» у меня артисты даже отказались играть. Пришлось самому попробовать написать, как в кино, сценарий. Я же тогда больше снимался, чем играл в театре, и знаю, как это делается. В результате получился коллажный тип спектакля, похожий на кубик Рубика, который складывается именно в конце спектакля. И я вывел для себя несколько хороших драматургических приемов. Например, не нужно давать зрителю понять, что будет в следующем кадре. Надо уметь обманывать, обводить вокруг пальца. То есть, любая пьеса — это хороший детектив, когда эмоционально все долго держится на интриге. И это близкий мне ход. Но самое главное — выбрать тему, чтобы, как говорится, выиграть уже на старте. Потом я изучаю биографию героя, беру авторучку и начинаю что-то сочинять к уже известным всем фактам. У меня очень часто в спектаклях звучит фраза: «Главное — красиво соврать». Она пошла из детства, из какого-то фильма. И когда прибавляешь к художественному образу новую сцену, которая вдруг возникает в сознании, я не останавливаю руку и иду дальше. Ведь никто не знает толком подробности того, что было при Александре Македонском или как Эдит Пиаф с кем-то познакомилась. Есть документы, но кто их писал?! Сто раз переписали. То есть, всегда есть момент отступления в свою сторону. А может быть, так и было на самом деле?! Да и лень искать автора, которому я должен свои мозги вложить, а он все равно перетолмачит по-своему так, что мне не понравится. Вот и все, тут никаких хитростей нет. Просто я долго сижу на этом стуле — уже почти 25 лет. Юбилей будем отмечать 14-го февраля 2017 года.

— Главные герои ваших спектаклей всегда неординарны — Дали, Мата Хари, Таис, теперь Казанова. Что вас в них привлекает?

— Характеры и поступки. Например, я не люблю все эти картины Дали с пошлятиной, но личность его мне интересна: уж такие он фортеля выкидывал в жизни! Я был в Фигерасе, в его музее, хорошо знаком с его биографией. А когда впервые ехал туда с красивой девушкой в автобусе, мало о нем знал и слушал женщину, которая читала историю Дали. Как он жил с женой, как изменял ей, как они любили друг друга, как она его боготворила и толкала по жизни вверх. И я так влюбился в эту историю, так заболел этой темой, что через два года сделал пьесу и спектакль.

— А чем вы всякий раз собираетесь удивлять публику?

— Припасаем гранатку театральную, которая должна понравиться и мне, и зрителю. Ну, не ставить же 10-ую «Чайку» в Москве? Нужно что-то новое изобретать. В театре все любят подсматривать в биноклик, что-то там ловить на сцене, как он обнял ее, поцеловал, как это все эротично. Ну, конечно, это не открытый секс, который показывают в кино: в театре нужна тайна. Когда Эфрос привел Виктюка в театр Моссовета, он сказал актерам: «Я вам привел человека, который умеет делать тайну на сцене». И верно, когда есть тайна, а за ней что-то еще — это уже космос. А когда на сцене или в кино скандалят — это кухня. Нас запичкали бытовыми реалистическими поделками. А мне хотелось сделать тайну, космическую тайну, когда я начинал заниматься этим делом.

— Вы помните первый спектакль, который вас поразил?

— «Маскарад» в Моссовете, где еще Мордвинов играл. Тогда я учился в 8 или 9 классе и ходил в студию Дворца Культуры «Салют», которой руководил режиссер театра Советской армии Сергей Вальков. Я сидел в последнем ряду амфитеатра, смотрел на сцену, вытягивая шею, и до сих пор помню то необычайно мощное впечатление от спектакля.

— Создание театра требует решения властей. Вам кто-то помог или вы все делали сами?

— Я очень благодарен заму Лужкова Людмиле Швецовой, Игорю Бугаеву, Сергею Худякову. Именно они участвовали в расцвете Театра Луны и еще полмэрии, что меня любили: иначе бы ничего не случилось. У нас страна такая: если к тебе плохо относятся, ничего делать не будут. А первое помещение в подвальчике Трехпрудного переулка мне помог найти Юра, главный инженер ЖЭКа, с которым мы дружили. У меня уже тогда был театральный кооператив «Маскарад», в рок-опере «Иисус Христос — супер-звезда» в Моссовете танцевала моя команда из 70 человек, которых я набрал. Мы уже были в силе и искали себе какой-то причал. Потом четыре года этот подвал строили, потому что когда я туда вошел, рукой мог достать потолок. И мы пробили три дома насквозь, прорыли на шесть метров вглубь, и совсем забыли, что Трехпрудный переулок — это действительно три пруда. Боже, как пошла вода! Думали, упадет дом графини Волконской. Меня чуть в тюрьму не посадили. Спас Метрострой: они мне в окна цемента залили и пол сделали. Потом бандиты были разные, с которыми мы воевали. Так что я прошел огонь, воду и медные трубы. А когда появился Лужков и театр перестал быть частным, все наладилось.

— А как возникло здание, в котором вы сейчас обитаете и где, как утверждает молва, пел сам Шаляпин?

— Мир не без добрых людей. Подсказали, мол, будешь долго потеть, собирая деньги на свое здание, а тут старинный дом начала 19 века наполовину сделан под театр, но уже давно разрушается под снегом. Оказалось, дом этот был отдан театру Комедии, а его худрук Юрий Штраус умер, и все стало бесхозным — и труппа, и здание. Я пошел к Владимиру Платонову, председателю Мосгордумы, в Правительство Москвы, и они приняли решение объединить два театра. Мне дали 25 миллионов рублей, чтобы спасти этот недострой. А потом началось хождение, правда, не по мукам, а по друзьям. Мы просили деньги и все строили, строили, строили и построили.

— В вашем театре с самого начала были одаренные актеры, которые позже стали знаменитыми. И теперь у вас хватает так называемых звезд. Как вы с ними управляетесь? Характеры, наверняка, не сахар?

— Ну, во-первых, они помнят, что я делал до сих пор. В основном это были победы, что для актеров очень важно. Они знают: я сначала намудрю, а потом все переверну и переставлю. И если получится, будет успех. А победителей не судят.

kazanova— Сегодня вы ставите спектакль о Казанове, известном ловеласе. Что вас в нем заинтересовало?

— В том-то и дело, что начал я с ловеласа, а потом бросил. Спектакль совершенно о другом. Это фантастика, сделанная по мотивам романа Казановы, который называется «Икосамерон», и он до сих пор не переведен на русский язык. У нас фантазии Казановы идут параллельно с его жизнью. Там, конечно, есть и его любовные романы с красивыми женщинами. Но есть и то, что бывает у всех на земле — старость. Он чувствует, что стареет, начинает терять свои таланты и принимается искать вечную молодость, как делали многие, в частности, Екатерина II, которую играют Кондулайнен и Терехова. Казанова у нас Александр Песков, а в другом составе Олег Чернов, что снимается сейчас в очень модном боевике «Морские дьяволы». Кстати, Песков здесь раскрылся как очень мощный артист русского духа, разинского типа. Так что у нас будет, наверное, немножко свой русский Казанова.

— Почему Казанова был так привлекателен для многих женщин?

— Женщины любят за талант. Две — три тысячи сонетов Ка-зановы, восемь языков, десять наук — это не случайно. У него было столько тем для разговоров, с ним было так интересно! Ну, а если еще и мужик сильный, орел, то, конечно, женщины сдавались.

— Одна из составляющих ваших постановок — красота. Откуда в вас это неистребимое желание «сделать красиво», особенно сейчас, когда считается особым шиком ободрать стены до кирпича, а на сцену подать грязные тряпки и испражнения?

— Я родился в простой семье и не могу сказать, что с детства погряз в шике. Но, наверное, прав был Георгий Степанович Жженов, говоря: «Я семнадцать лет отсидел, поэтому хочу жить в люксе». Да, я люблю красивых женщин и не переношу спектакли на трех табуретках. Мне надо, чтобы где-то проплыла гондола, чтобы была красота немножко оперная. Мне кажется, театральный дух там, где на сцене есть стиль, как говорила Шанель.

— А в будущей жене вы нашли красоту, о которой мечтали?

— Я тогда не очень понимал, что такое красота, был такой развязный студент из театрального училища. А она, как принцесса, у которой за внешностью я почувствовал еще и внутреннюю красоту. И это очень сильный человек. У нас двое замечательных детей и почти 30 прожитых вместе лет. Мы и сейчас хорошо общаемся, хотя со мной очень трудно. Как сказал Евтушенко:

Я разный —

я натруженный и праздный.

Я целе-

и нецелесообразный.

Я весь несовместимый,

неудобный,

застенчивый и наглый,

злой и добрый.

— Говорят, много кровей намешано в вашей родословной. Кто же из предков подарил вам больше талантов?

— Дед мой по линии матери был с Поморья и расписывал церкви. Прадед по отцу — Антон Прохан — из молдавских цыган, а его жена — кубанская казачка. Отец мой работал начальником цеха на Тушинском машиностроительном заводе, где теперь ракеты строят. Раньше там тоже, говорят, делали кровати, похожие на ракеты. Отец был ярким человеком, острохарактерным, резким, вспыльчивым. Мог и выпить, и подраться. А еще любил петь, танцевать, на балалайке играть и меня научил. Он обои переворачивал и писал на них тексты песен. А когда приходили гости, вывешивал их, пел и всех заставлял петь. Это были такие концерты, ух! У него было цыганское нутро. А мама притеняла его: такая северная, белобрысая, спокойная, нежная и добрая. Так что вырос я очень музыкальным: и на балалайке ходил во Дворец культуры играть, и пел, как Лобертино Лоретти местного значения, даже по телевизору показывали. И сестра моя тоже вся была певческая, хотя окончила МАИ. Да и я был в школе особо одаренных физматов, а потом чуть не пошел в МАИ, за 3 курс решал задачи. Но театр взял верх.

— Верите вы в значение имени, данного родителями?

— Конечно. Сергей в переводе с латинского означает «высокий», «знатный». Борис от старославянского — «борец». А если от тюркского идти, то «барыш», «выгода». И все это верно: как иначе с театром-то управиться? Ну, а фамилия Проханов (от церковного Прохор, а от народного Прохан) по-гречески «начальник, руководитель хора». Так что все, мне кажется, было предрешено.

— Что для вас самое главное при постановке спектакля?

— Я считаю, что у спектакля три равнозначных компонента: свет, музыка и текст. Без музыки, на сухую, не люблю спектакли. Если свет только включили и выключили, тоже плохо. Должна быть световая партитура, как у «Таис Сияющей», где было 300 программ на 100 квадратных метров, где летали какие-то звезды, были наплывы, точечный и неоновый свет, — чего только не было. Все спецэффекты я покупал когда-то за свои деньги. Но со временем у нас в театре мастера стали взрослей, у них прекрасная аппаратура, на которой и творятся чудеса!

— А что вы не приемлете?

— Когда в театре насаждается что-то запретное. О мате я уже не говорю, как и о голых мужиках, девушках и туалете на сцене. Пусть за всем этим идут в какой-нибудь андеграунд для маньяков и извращенцев. Ненавижу, когда на сцене или в кино бьют детей. Все-таки в театре хочется слушать текст, смотреть на красивых людей и красивые отношения.

— Вы в своей жизни пережили большую популярность, потом огромный перерыв в съемках, когда наше кино рухнуло. Что вам помогло не уйти в себя, не спиться?

— Я вовремя подхватил новую идею о кооперативном движении. Создал два кооператива, зарабатывал деньги, потом понял, что надо действовать целенаправленно и решил организовать театр. Вложил все, что заработал киносъемками, в театр на Маяковке, в подвальчике, поставил «Византию», «Ночь нежна», «Чаплина» и понял, что у нас есть будущее и я знаю, куда идти.

— Как вашему театру удалось не только сохраниться, но и расцвести?

— Естественный отбор, как у растений — одно погибает, другое растет. И, конечно, везение и случай. У меня девиз: иди своим путем и не бойся.

— Когда на сцене премьера, успех у зрителей, не чувствуете вы страшное одиночество, которое невозможно ничем заполнить?

— Конечно, это потеря, как будто ребенка отдал в жизнь, и он уже не твой, уже взрослый, и пошел куда-то сам шлепать. Это одиночество всегда появляется, причем уже на банкете после премьеры.

Наталья САВВАТЕЕВА

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Один комментарий

  1. Сергей Борисович любит собирать красивые вещи символы театра, статуэтки, волшебные шары для дочери Насти, которая работает вместе с отцом, руководя студией Маленькая луна при театре.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.