Геннадий Чихачев: Как построить театр с нуля

chihachevМосковский музыкальный театр под руководством Геннадия Чихачева скоро покинет свой дом на Рязанском проспекте: там будет строиться большая сцена, о которой коллектив мечтал уже давно. Создатель и худрук театра, заслуженный артист России, заслуженный деятель искусств России и лауреат премии Правительства Москвы проделал в жизни фантастический путь, буквально с нуля создав свой театр, обретя собственное здание и любовь зрителей, которая помогает ему не изменять ни себе, ни искусству.

— Геннадий Александрович, расскажите о начале своего восхождения?

— Мне везло на людей. Первое здание появилось, когда я познакомился с директором железобетонного комбината, когда руководил народным театральным коллективом. Валентин Иванов любил театр и хотел приобщить к нему рабочих. Он отдал нам второй этаж бывшего заводоуправления при условии, чтобы я репетировал с его рабочими и использовал их в спектаклях. Нас снабдили песком, цементом, научили все смешивать с водой и даже дали в помощь людей. Мы сломали стены кабинетов и своими руками сделали два зала -на 200 мест и на 75. Как-то в «Солдатской сказке», где я играл главную роль солдата, сижу на гриме и вижу черную волгу, из которой выходит руководитель Комитета по культуре Игорь Бугаев. Я ему послал письмо, пригласив прийти с внуком на детский спектакль, а он взял и приехал. Мы познакомились. А в понедельник на планерке он говорит: «Вы знаете сегодняшнее театральное движение в Москве и молодые театры?» Ему отвечают: «Да, знаем». А он: «А у Чихачева были?» — «Нет». — «А я был». И это «А я был» он говорил два года. Так и разнесся обо мне слух. Мы же тогда семь лет были частным театром, объездили всю страну от Бреста до Петропавловска-Камчат-ского, жили на заработанные деньги и прилично.

— И что, сами нашли местечко получше или что-то случилось?

— Случилось. Когда мы особняк ЖБК отремонтировали, тут же появился банк, который захотел туда въехать. Стал на нас давить, а мы не подвинулись. И они решили, что проще нас сжечь. Я только получил декорации «Конька-горбунка» из дерева: дворец, телеги, кареты, что стоило больших денег, которые пришли к нам после звонка из Волгоградского исполкома: «Вам нужны деньги?» — «Конечно, нужны». — «Напишите, на что. На зарплату не дадим, только на приобретение». И дали сто тысяч, тех, советских. Мы звуковое и световое оборудование купили. И все положили в зале под рядами, отыграв новогодние спектакли. А в ночь на Старый новый год нас сожгли.

— Чем же вы расплатились за эти переживания?

— Сединой. Меня затаскали, будто я сам поджег, чтобы скрыть бухгалтерию. Тогда был исход Советского Союза, летом 1991 года — путч, зимой — у нас пожар. На допросе я познакомился с прокурором Волгоградского района, и он мне сказал: «Не дергайся, вас в это здание уже никто не пустит. У меня друг, любит театр, такой же чокнутый, как ты. У него есть зал». Этим другом был Владимир Паничев, директор хлебокомбината, необыкновенный человек, который знал языки, играл на рояле, читал стихи. Он сказал: «Если к тебе на спектакли будут ходить дети, я все отдам». Однажды я к нему зашел. Он стоял у окна, выходившего на центральный вход, смотрел на детей, что шли к нам гурьбой на спектакль, и плакал. Его замы с пеной у рта кричали: «Надо с театра брать аренду и часть прибыли!» Но он никого не слушал и не брал с театра ни копейки, Только через 11 лет, когда у нас в звукоцехе протекла крыша, подписал по моей просьбе договор аренды: денег на ремонт у него не было, а мне в Департаменте сказали: «Будет договор аренды, вложим деньги в крышу».

— А почему вы от него ушли?

— Это нас «ушли». Зимой 2001 года случилось невероятное: днем Паничев пришел поздравить меня с днем рождения с громадным именным тортом: они же на комбинате и торты пекли. И той же ночью на заводе произошел рейдерский захват. Так что дети к нам на елки с 20 декабря ходили через автоматчиков. Четыре месяца здание переходило из рук в руки: следы заметали. Пани-чева отстранили, и через год он умер, не пережив того, что произошло с делом его жизни, где он так шикарно все обустроил. Когда появились третьи владельцы, я подумал, что надолго, и попросил нас не трогать. Человек, похожий на одного из «Трех толстяков» Юрия Олеши, бросил мне: «Две недели и выметайтесь».

— И куда пошли?

— А я давно стучался по поводу здания в Правительство Москвы, и в 2000-м году вышло постановление о том, что кинотеатр «Ташкент» наш. Но мы и здесь прошли свои круги ада. Хотя я выиграл все суды, хозяева кинотеатра без борьбы не сдались, запустив туда продавцов лотерейных билетов и техники, ресторан с наркотой. В Москомиму-ществе помочь отказались, предупредив: «Когда в метро ездишь, близко к платформе не подходи». А к нам в театр пришел член Конституционного суда и после спектакля сказал: «Я готов помочь тебе, в чем скажешь». Именно он дал мне прекрасного юриста, который отвоевал для нас здание. Кстати, это решение суда я получил в день рождения. Но выселить тех, кто засел в «Ташкенте», оказалось не просто. Я подключал ОБЭП, ОБХСС, районную, окружную и городскую милицию — все бесполезно. Один раз мне удалось собрать их вместе в преддверии зимы, и решено было отключить в «Ташкенте» электричество и отопление. А там строили баррикады, жгли свечи, подключались к уличным фонарям. Шла настоящая война. Но в результате мы победили.

— Чтобы начать в этом здании играть спектакли, надо было сделать сцену?

— Конечно. Я написал Лужкову и попросил выделить из резервного фонда мэра сумму для устройства сцены и по укрупненной смете все обосновал. А чиновники Департамента культуры просили ни за что не давать ему это письмо: мол, мы сами все построим. Я послушал, но письмо передал. Через день звонок: «Приезжай, деньги выделены». И дали бригаду, которой я поставил условия: срок — четыре месяца. Они успели: малый зал, фойе с кассой и костюмерную.

— Но вы превратили в зрительный зал еще и фойе?

— Вынужденная ситуация. С приходом Капкова в театрах началось движение: играть не только на сцене, но и по закоулкам. Мы же в фойе играли уже 14 лет: сценическое пространство там такое же, как и во всех театрах. А театру важен был переход на большую сцену, где декорации нашей маленькой просто потерялись бы.

— Вы вернетесь в свой дом, когда уже все будет готово?

— Что вы? За всем надо следить, даже за мелочами! Когда строили малый зал, я попросил поставить унитазы не с пипочкой вверх, а с кнопкой вниз: детей много и пипочку отвернут. Все сделали наоборот, и я заставил их поменять. Я знаю, сколько мест будет в гримерках, где кабинет главного инженера, комната монтировщиков и нотная библиотека. Сейчас работаю над спектаклем, которым мы откроем новую сцену, но даже труппе не объявил название: иначе оно быстро всплывет в другом театре Москвы. А я хочу, чтобы это была наша фишка.

— У вас всегда полный зал, хотя билеты не самые дешевые и продаются задолго до объявленного спектакля. Как вы этого добились?

— Мы начали выбирать известные названия, которые понятны обычному зрителю. Так возникли «Недоросль», «Плаха», «Человек-амфибия», «Дон Сезар де Базан». Но, прежде всего, притянули к себе публику детскими спектаклями: в Москве большое предложение для взрослых, а качественных детских спектаклей можно по пальцам перечесть. Я стал вкладывать в детские спектакли больше, чем в вечерние. И для нас нет разделения на взрослый спектакль и детский или, как говорят в театрах, «утренник». Мы в Новый год играем по 3 раза в день, но это не елки, а настоящие спектакли. И зритель быстро понял, что у нас нет халтуры. В 2003 году в театре появился оркестр, и постепенно мы стали играть только в его сопровождении. Люди начали говорить: «Хотите посмотреть хороший детский спектакль, идите в Чихачевку». Так написала Наталья Балашова в «Московской правде», а мы сделали это слоганом на сайте. Взрослые ребенка привели, и им тоже понравилось. Афишу посмотрели: «О, есть и вечерние спектакли, давай сходим!» Мы просто просчитали психологию: если кто-то однажды у нас побывал, обязательно придет еще и не один раз. А еще надо честно работать, не халтурить. Все артисты ленивые, а я самый ленивый среди них. Мне каждый день надо заставлять себя делать дело, чего я и от всех требую. Я даже на репетициях не позволяю никому работать в полноги. Порой артисты говорят: «Чего в полную силу петь: никого же нет?! Я просто обозначу». Но он и на спектакле обозначит: психофизика к этому привыкла. А если ты полностью выложишься на репетиции, то на спектакле наверняка потрясешь зрителей.

— То есть, вы зрителя зацепляете?

— Да мы его просто охомутали. Театр — это же болото, из него не выбраться! Если артист попал в театр, он отсюда не уйдет. А зрителя мы просто делаем своим другом. У нас нет спектаклей под фонограмму, все поется вживую, под живой оркестр. Микрофоны используются редко и только как прием, если нужна краска в спектакле. Когда в «Пиратах и призраках» возникают призраки, мы добавляем микрофонное звучание, чтобы отделить их от человеческих голосов. Все это и стало нашей изюминкой.

— Вы в спектакле чему-то зрителей учите, или они приходят к вам в театр, чтобы просто получить удовольствие?

— Учу, но незаметно, в игре. Тот же мальчик, что сегодня влюбился, и не знает, как подойти к девочке, вдруг в спектакле увидел: «А, вот как можно это сделать?!» А то подошел сзади и гитарой огрел: «Эй, знакомиться будем, шалава?» Может, это есть в жизни, но я воспитываю человеческие отношения и говорю о важном: дружбе, отношении к маме, к семье.

— Когда будет большой зал, не боитесь, что не заполните его зрителями?

— Я знаю, что так и будет полтора — два года. Ведь когда мы переехали из хлебного комбината, где было 300 мест, у нас 8 месяцев не заполнялся даже маленький зал на 100 мест, и почти все билеты покупались прямо перед спектаклем. Сейчас все заранее продано. Должно пройти время, чтобы люди привыкли к большому залу. Мы не ждем, что все тут же к нам ринутся. Сначала придут посмотреть новый зал и все, что сделано внутри. А потом надо продукцию давать. А это время, деньги и преданность делу, которому служишь.

Наталья САВВАТЕЕВА

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.