Куда не кинь, всюду Ким: беседа со свободным художником

kimВ середине 80-х годов XX века широкая публика узнала имя барда Юлия Кима. До этого в течение 20 лет, будучи участником диссидентского движения, он появлялся в титрах кинофильмов и афишах спектаклей под псевдонимом «Ю.Михайлов». Фамилия Ким звучала слишком крамольно для высших руководителей культуры. Юлику было всего два года, когда в 1938 году расстреляли его отца, а мать отправили в ссылку, где она находилась до 1946 года. После ареста родителей опеку над маленьким Юликом и его сестрой взяла родня по материнской линии. Детям говорили, что мама уехала в командировку. Их первая встреча произошла, когда Юлию было уже девять лет.

«Мы все ждали, когда же мама приедет из своей длительной командировки. И однажды мы все вместе пошли ее встречать. Между нашим домом и станцией Ухтомской под Люберцами был небольшой переезд. И я помню, как между соснами на тропиночке показалась невысокая худенькая женщина с небольшим чемоданчиком».

Окончив московский пединститут в 1959 году преподавал литературу и историю в школе. «Оттепель» разморозила его гражданские чувства, и он становится, с середины 70-х годов, активным правозащитником. В оперативных сводках КГБ он проходил в те годы под кодовым именем «Гитарист». Эта диссидентская деятельность послужила препятствием к его дальнейшей работе в гос. учреждениях и Ким стал свободным художником. С тех пор им написано около тридцати пьес, более десятка книг и пятьсот песен, многие из которых звучат в спектаклях и фильмах («Бумбараш», «12 стульев», «Про Красную шапочку», «Усатый нянь», «Пять вечеров», «Обыкновенное чудо», «Формула любви», «Собачье сердца», «Убить дракона» и многих других).

Русская версия сценария всемирно известного мюзикла «Нотр-Дам де Пари» — это тоже дело рук Юлия Кима. И, несмотря на популярность версии, Ким остался недоволен собой.

— Кленская: Откуда такой скепсис?

— Я там не справился с главной песней, которая называется «Belle». Там была непростая техническая задача, нужна была постоянно новая внутренняя рифма, и у меня не получилось. Я не нашел таких строчек и фраз, которые сразу залегли бы в ухо зрителю, как случилось с тем вариантом, который был принят. «Я душу дьяволу продам за ночь с тобой» — эта строчка сразу стала хитовой, золотой гвоздь номера. Я никогда бы в жизни до нее не додумался, именно в силу своей театральности, потому что эту строчку Феб и священник петь могли, а Квазимодо нет. И я до сих пор в этом убежден.

— Кленская: А почему?

— Потому что Квазимодо любил ее совсем иначе. «За ночь с тобой» — боже мой, да никогда бы он это не сказал. Феб — пожалуйста, священник — пожалуйста, потому что он готов предать Иисуса ради этой любви. Но Квазимодо — это совсем другое!

— Кленская: Как вам кажется, любовь — это ускользающая страшная история?

— Это понятие распадается на столько оттенков и значений, что можно себе представить случаи любви трагической, страшной и ужасной, помните новеллу Цвейга «Амок»? Это гибельная любовь. Есть еще один вариант гибельной любви — «Анна Каренина». Есть вариант, когда человек собой жертвует ради любви — «Гранатовый браслет» Куприна. Это такие разные оттенки, что сформулировать какое-то одно свойство этой страсти, этого чувства, я думаю, невозможно.

— Кленская: Быть может, любовь — это химическая реакция?

— Вот вы и сформулировали! (Смеется.) Во-первых, химические реакции мне кажутся объяснимыми. Если Н20 соединить с H2S04, то, по-моему, получится раствор серной кислоты. Что же касается любви, то это из тех понятий, изобретенных человечеством, которые меньше всего нуждаются в расшифровке. Это всем абсолютно понятно. У меня есть песня, которая так и начинается: «Я недавно сделал открытие, отрыл я недавно словарь, оказывается совесть — это нравственная категория, позволяющая безошибочно отличать дурное от доброго». Эту энциклопедическую формулировку я вставил в песню, а потом когда начинаешь вокруг этой совести кружиться и размышлять, то все формулировки улетают в сторону и выясняется, что это понятие совершенно не нуждается в объяснении, так же как «пошлость» или «красота». Всем понятно, о чем речь.

— Камбурова: Мне друзья подарили книжку — мой репертуар, все стихи, которые я пела. Так вот там почти на равных Окуджава и Ким -две мои любви.

— Для меня это честь.

— Камбурова: Но главное у нас есть одно общее — это то, что мы оба за кадром в кинематографе. Только масштаб моего действия гораздо уже меньший. Я только пою за кадром. А у тебя совершенно несметное количество и текстов, и музыки.

— В кино музыки мало.

— Камбурова: А «Ходят кони…»

— Это Дашкевич, мои только слова.

— Камбурова: Но я же помню, как появилась эта песня у Дашкевича, ты просто напел ее.

— Да, но я напел совершенно другой мотив, и взвыл на две октавы, потому что мы с Золотухиным соревновались, кто громче споет. А Дашкевич сказал: «Нет, это надо на трех нотах» и тут же написал их.

— Камбурова: И получилась русская народная песня, для многих она такой долгие годы и была.

— А за кадром я тоже однажды выступил в кинофильме «Транзит». Я там пою, извини, из твоего репертуара «Вот опять окно» на музыку Дашкевича. Он заставил меня запеть.

— Камбурова: Есть, в общем, три основных композитора, которые работают с тобой.

— Но их больше, наверное.

— Камбурова: Больше, но я сказала основные — это Дашкевич, Гладков, Рыбников.

— Дунаевский.

— Кленская: А как складываются отношения с композиторами, они же все с характером?

— У нас не было противоречий. С Гладковым и Дашкевичем мы в обнимку. И я не помню случая, когда бы я был недоволен. А вот случаи, когда они превосходили мои ожидания, были. Самое неожиданное случилось с песней «Давайте негромко, давайте в полголоса» в «Обыкновенном чуде». Я сочинял на три четверти в миноре, я так это себе представлял, а Гладков сделал на четыре четверти в мажоре, и она зазвучала еще более трагически, чем я планировал.

— Кленская: А Захарову сразу понравилось?

— Да, у него не было никаких претензий. Единственное, что меня удивляет, что ему из всех наших песен к «Обыкновенному чуду» больше всего нравится любовный дуэт «Ах, сударыня».

— Кленская: Вы с ним общались вне работы?

— Как правило, только по работе. Чтобы мы с ним поехали на совместную рыбалку, такого не было.

— Кленская: А выпивать приходилось вместе?

— Только в связи с премьерами. У него обширнейший кабинет, похожий на маленький зал, и очень большой круглый стол, который всегда уставлен по этому поводу яствами и напитками. Вот в таких тусовках я участвовал неоднократно.

— Кленская: Он производит впечатление холодного человека или это маска?

— Нет, Марк Анатольевич очень теплый, а самое главное, что в нем прекрасно развито чувство юмора, ироничное отношение и к себе, и к театру, но всегда оно согрето подлинной, без всякой иронии, любовью к своему делу и к своим актерам. А вот Давида Самойлова — великого нашего поэта — мне приходилось наблюдать в быту. Он приглашал на так называемые драники. Это, действительно, был настоящий ритуал. Он никого не подпускал к приготовлению. Правда, картошку натирали какие-нибудь помощники. Но дальше весь процесс жарки исполнял он сам: и наливал масло, и шлепал эти блины на сковородку, и переворачивал, а потом сбрасывал их в большой эмалированный таз, — это все было в его царственном исполнении. Его увлеченность и вдохновение в работе у гостей вызывали огромный восторг.

— Кленская: А с Дашкевичем вы вообще друзья!

— Да, мы с ним знакомы уже почти пятьдесят лет. У нас было много противоречий, я не скажу до разрыва, но подходивших к этому. Дело в том, что Володя, кроме сочинения музыки, всегда пристально и ревниво следит за драматургией, и я, научившись у него же, тоже стал пристально следить за драматургией, и тут возникали расхождения.

— Камбурова: Он и за подбором актеров следит. Я его видела на записи однажды, он был страшен в гневе, это было невероятно! Слава Богу, что стрелы не в мою сторону летели!

— Кленская: А с виду такой изящный, тонкий.

— Камбурова: Ну, вот был вечер Дашкевича в МГУ. К нему подходит руководитель клуба и говорит: «Знаете, Кима, Цветаеву исполнять нельзя». Выяснилось, что ничего нельзя. Владимир Сергеевич, ничего не отвечая, выходит и первое, что говорит: «Вот в зале сидит Юлий Ким. Сейчас я спою нашу с ним песню «Вперед господа офицеры», которая посвящена лучшим людям России». Вот так прошел этот вечер, вот такой Дашкевич.

— Кленская: Вы восхищаетесь людьми, но удивительно, что вспоминаете свои чувства.

— Да, свои впечатления я запоминаю намного лучше, чем истории или сюжет, вспомнить какие-то детали для меня труднее, чем запомнить общее впечатление.

— Кленская: А какие у вас впечатления при воспоминании о Петре Фоменко?

— А вот сейчас вспомнилось и связаны они с театром Камбуровой. Где-то во второй половине вечера, шепот прошел по залу: «Фоменко. Фоменко». И я вижу, Петя, как обычно, вкрадчиво, опустив глаза, прижимаясь ко всем углам, вошел и сел возле двери. Послушал, как спела Лена, и так же на цыпочках стал тихонечко уходить. И тут: «Петр Наумович, а вы нам ничего не прочтете?» Он так же медленно развернулся, тихим шагом вышел на сцену и сел. Зал притих, и Петя начал, ничего не объявляя:

«А в ненастные дни

Собирались они Часто;

Гнули — бог их прости! –

От пятидесяти На сто…»

Это был эпиграф к «Пиковой даме». Пауза и дальше, пошел и пошел. Прочел всю первую главку, сделал маленькую паузу и вторую прочел. Закончил. Улыбнулся и начал приподниматься. А из зала: «А чем дело то кончилось?» И тут уже все рассмеялись. Я все время горевал, что он не состоялся, как актер, он показывал замечательно, но у него не было своего репертуара.

— Кленская: А вы с легкостью возвращаетесь в места, где были счастливы?

— Меня всегда туда тянет.

— Кленская: Не боитесь разочароваться?

— Совершенно! Как кто-то сказал: все человечество делится на две части, на тех, которых тянет и они охотно в эти места наезжают. И тех, которые следуют стихам Шпаликова: «Никогда не возвращайтесь в прежние места…» Для кого-то так, а для меня нет.

— Камбурова: Что ты там находишь?

— Я переживаю какое-то необыкновенное чувство — воспоминания о прошлом, но это еще не просто воспоминания о прошлом, а какое-то атавистическое переживание своего прошлого. Когда достаточно посмотреть на этот изгиб берега, на этот силуэт сопок по небу, или на поворот речки… Повторение этого впечатления для меня очень дорого.

— Камбурова: Юлик, у тебя в этом году юбилей, как собираешься отмечать?

— Если позволите, я отвечу на этот вопрос своими строчками:

«Уберите цветы и букеты!

Унесите лавровый венок!

Адреса, поздравленья, буклеты

Запихните в помойный мешок!

И вон те золотые награды

Все отдайте зубному врачу!

Потому что свои юбилеи

и даты не знаю

И знать не хочу!..»

Елена КАМБУРОВА, Ирина КЛЕНСКАЯ

ведущие программы «Нездешние вечера»

на «Радио Орфей»

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.