Дмитрий Хворостовский: На сцене я Бог и король

Дмитрия Хворостовского представлять не надо, он известен во всем мире. В списке его контрактов: Ковент-Гарден, Метрополитен-опера, Парижская опера, Ла Скала. Народный артист России сейчас живет и работает преимущественно в Нью-Йорке.

— Дима, расскажи о своих первых шагах в музыке.

— С самых первых дней моего пребывания на земле я всегда слышал классическую музыку, потому что мои родители — музыканты, правда, не профессионалы. Когда они познакомились, мама пела, а папа был пианистом. Потом через некоторое время мой папа стал брать уроки пения. Ну и конечно, музыкальные интересы не могли пройти мимо меня. Я все время до 16 лет жил с бабушкой, потому что у родителей не было крова над головой, они ютились, где придется. Я видел их только по субботам и воскресеньям, к сожалению. Я от бабушки получал порции фольклора, сказок, народных песен и рассказов о нашей семье. Она была дочкой поволжского немца, отца которого в кандалах пригнали в Сибирь за то, что он защитил честь своей младшей сестры, убив урядника, который покусился на нее. Его сослали в Сибирь из Поволжья, и семья пошла за ним.

Я в детстве любил лепить из пластилина, у меня был скульптурный дар. И папа сфотографировал мои работы и отнес в художественное училище показать директору, который сказал: «Хм, ничего, приводите». И вот это «ничего, приводите» отцу не понравилось, и он отвел меня в музыкальную школу.

— Вот так из-за одного слова — «ничего, приводите» — ты стал певцом.

— Я в принципе запел очень рано.

— И сразу баритоном?

— Тенором. Я несколько месяцев учился на тенора у педагога и занимался в музыкальном училище на дирижировании хором, я был дирижер-хоровик. Я начал очень быстро развиваться, пел в хоре по 2-3 часа в день и еще лабал в рок-группе, это мне тоже в принципе помогало, во-первых, материально, а во-вторых давало уверенность на сцене. Но когда я начал заниматься классическим пением, то стал настоящим фанатиком и все забыл вокруг. И, естественно, оказался белой вороной в рок-группе, поэтому очень быстро оттуда вывалился.

— А если сейчас гитару дать, сыграешь?

— Я же на гитаре не играл, я — клавишник.

— А на гитаре не доводилось?

— Доводилось, конечно, но если уж я пианист, то что поделаешь.

— Дима, а как ты готовишься к выходу на сцену, у тебя есть какие-то свои примочки?

— Прежде всего, я выхожу в коридор и судачу обо всем с гримерами, с костюмерами, шутим, гогочем, я получаю какой-то заряд положительной энергии. Когда гримируюсь, мы обсуждаем последние сплетни, говорим о международном положении, ну, в общем, о чем угодно.

— В твоих мастер-классах ты видишь кого-либо, кто бы мог пойти вперед?

— Вообще настоящий талант видно сразу по тому, как он смотрит, как он выглядит, как он музицирует, о чем музицирует, как поет, когда открывает рот. Настоящих талантов очень мало.

— Скажи, пожалуйста, когда ты работал в репертуарном театре, у тебя были споры с коллегами?

— У меня было абсолютно привилегированное положение в Театре оперы и балета в Красноярке. Юный мальчик поет с убеленными сединами певцами, которые считают в порядке вещей научить его жить. Некоторые меня просто водили по сцене, чему я очень благодарен. Со мной возилось очень много людей, и воспитывали меня практически на все случаи жизни. Так что в репертуарном театре я получил очень и очень хорошую школу, но тем не менее, когда у меня появилась возможность стать свободным художником, я вылетел оттуда пулей и по сей день остаюсь свободным, счастливым человеком.

— Дима, а разыгрывали ли тебя на сцене?

— Да сплошь и рядом!

— Расскажи, что помнишь.

— Я сам люблю на последних спектаклях раскалывать своих партнеров, делать какие-то не подлые, но приятные вещи, чтобы они расхохотались. Причем на сцене удержаться от хохота — это самая большая проблема. Расскажу о своем первом спектакле в Красноярском театре. Это был «Риголетто», и я исполнял маленькую партию Марулло. Вышел и начал петь, а там очень много ансамблевых участков, которые нужно петь по-русски. Ко мне вдруг поворачивается артист, который пел Чепрано, бас, и, придавив меня своим пузом, начинает петь текст, который состоит сплошь из русского мата. Но он-то отвернулся от публики, стоит лицом ко мне, а мне некуда деваться, боже, как это было ужасно, я совершенно не мог сдержаться, и раскололся. А им было весело. Так что вот эти традиции я продолжаю практически всегда. Конечно, когда поешь на сцене в Метрополитен-опера на спектаклях, которые записываются и транслируются по всему миру, таких курьезов не хотелось бы.

— Ты работаешь в дуэте с прекрасным пианистом Ивари Илией уже с 2005 года, насколько тебе с ним комфортно, насколько вы друг друга понимаете на сцене?

— Я замечаю все больше за собой, что я не только исполнитель, но еще и слушатель. Вот с Ивари такое происходит чудо. На последней программе, которую мы недавно исполняли в консерватории, была соната Листа, которая является настоящим раем для пианиста, и звучит совершенно потрясающе в исполнении Ивари. Этого не можешь не ощущать, не отдать должное, не наслаждаться. Я просто стоял и забывался на сцене.

— Вступать не забывал?

— Да, я, конечно, вступал, но эти моменты были каким-то откровением, это очень обогащает. Я избалован работой с прекрасными пианистами, а вот с симфоническими оркестрами, особенно где-то в провинции не только российской, но и других стран, бывает получаешь негативные ощущения, и приходится себя смирять.

— То есть получается, что ты аккомпанируешь оркестру?

— Я дирижирую оркестром и заставляю его дышать и звучать лучше, чем они на это способны. Это очень тяжелая работа, это нагружает в сто раз больше, чем на нормальном концерте, и очень изматывает. Я люблю видеть глаза музыкантов, и всегда пою лицом к ним, я дирижирую дирижером, кто бы дирижером не был, чтобы дать понять то, что я чувствую, не только темпы, но и все остальное. И когда я вижу глаза музыкантов заинтересованные, вдохновенные, для меня это очень большая награда. Но когда музыканты смотрят в пол и боятся поднять на меня глаза, то ли от неприязни ко мне или от стыда, что не могут играть хорошо, — это бывает очень тяжело.

— Хочу вернуться к Ивару Илие. У нас с ним зашел разговор о телефонах и компьютерах…

— Да, он очень продвинутый в этом деле человек.

— То же самое он сказал о тебе.

— Ну, это мое хобби. Сейчас мы все зависим от интернета, Фейсбука, Твит-тера, но даже не в этом дело, я жалею о том, что я вынужден вести публичную жизнь, поэтому в Фейсбуке у меня есть страница для фанов, которую поддерживают мои сотрудники, они получают за это зарплату и ведут мою страницу, куда я иногда заглядываю, скачиваю информацию, пишу что-то, но без большого фанатизма. И недавно я подписался на свою собственную приватную страницу в Фейсбуке, и понял, что это какой-то ужас просто! Я уже не рад и скоро с завязанными глазами оттуда убегу, хотя уже отлимитировал это до минимума, мне там постоянно предлагают дружбу, а я не хочу, чтобы в мою жизнь лезли все кому не лень.

— А твои дети бывают на твоих концертах?

— Да, и им это по-настоящему приятно. Я помню в прошлом году мы были на фестивале в Братиславе, и я там пел на открытом воздухе перед тысячами людей под дождем, они-бедняжки сидели на первом ряду весь концерт, укутанные в какие-то пледы, сверху была надета на них пленка, и в конце концерта Максим и Ниночка выбежали вперед к сцене и стали принимать аплодисменты вместе со мной.

— Ну а что ты думаешь по поводу их будущего? Где бы ты хотел их видеть?

— Не знаю. Главное, что я очень хотел бы быть живым, чтобы поставить их на ноги и смотреть за их жизнью, за их успехами, и хотел бы помогать им еще.

— Ты с ними играешь?

— Естественно! Я приезжаю домой и дурачусь с ними, бегаю, прыгаю, таскаю их на плечах, для  них это очень ценные моменты. И моя супруга, Флоша, — потрясающая мать, она совершенно беззаветно предана детям.

— Ты записал несколько песен с Игорем Крутым. Твоя встреча с ним была случайной или преднамеренной?

— Случайной. Мы встретились в плавках на пляже в Майями, я туда очень часто приезжал на концерты. Я знал, кто он такой, но не представлял, насколько огромен его успех и популярность. Он удивительный, с большим чувством юмора, умнейший человек. Он нас с Флошей обаял, и через некоторое время я ему сам предложил: «Игорь, может В быть, ты что-то мне напишешь?» И I он показал нам несколько новых песен, мы с Флошей как белуги расплакались, когда он играл, так это было хорошо. И вот две или три песни вошли в альбом «Дежавю».

— А вот многие люди не знают, к какому полюсу его отнести: эстрада, опера, романсы. Но для меня Игорь все-таки классик, прежде всего.

— Я бы не разделял. Я терпеть не могу форматы! У нас просто все заформатировано. Так людям проще и легче ощущать себя. Но вот этот альбом «Дежавю» написан в нескольких жанрах и куда это извините вместить. И критики музыкальные очень мучились, определяя жанр: лаундж или русский романс, или неаполитанские песни, ничего понять не могли. На мой взгляд, чтобы Игорь не написал, он делает это по-настоящему, от чистого сердца. Мне очень близки, прежде всего, его русские песни в традиции классического городского романса, и для меня он абсолютный представитель замечательных золотых традиций русской советской песни, и прекрасный мелодист. Он пишет от души и по-настоящему ценит и знает поэзию.

— Как тебе удается сохранять физическую форму?

— Я бегаю, прыгаю, качаюсь, плаваю, боксом занимаюсь.

— Не мешает?

— Наоборот помогает. С тех пор как я начал это делать мой голос вырос, и стал гораздо мобильнее, а дыхание стало в сто раз лучше, и инструмент превратился в такой настоящий универсальный. Это очень важно, выступая, не зависеть от физического состояния. Когда ты выходишь на сцену, ты Бог и король, и ты обретаешь полет и свободу.

Аскар АБДРАЗАКОВ

Ведущий программы «Гримерка «Орфея»» на радио «Орфей»

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.