Сладкое слово свобода

В столичном ландшафте, среди домов разной этажности выделяются своей значительностью и мощью московские высотки. И есть люди, которые подобны высотным зданиям, и среди них Марк Розовский. То, что он сделал за свою жизнь подвластно разве что большому коллективу. Судите сами: режиссер, создатель двух театров, драматург и сценарист, композитор, прозаик и поэт, академик трех Академий, член ПЕН-клуба. Он автор и постановщик нескольких десятков спектаклей в ведущих театрах бывшего СССР и всего мира. Сценарий популярного фильма «Д’Артаньян и три мушкетера» — тоже дело его рук. А еще им написано полтора десятка книг художественного и научного содержания. Как известно, одну книгу афоризмов Козьмы Пруткова создавали три автора. Розовский же написал один две книги афоризмов, среди которых есть и такой: «Сегодня свобода слова досталась и тем, кому нечего сказать».

— Кленская: Марк Григорьевич, вам-то уж всегда было, чего сказать, даже тогда, когда не было этой свободы слова.

— Да, и все то, что делалось мной и моими друзьями, это делалось по убеждению. Взгляды можно менять, а убеждения нельзя. И Окуджава, и Вознесенский, и Аксенов, и Высоцкий, — все те, кто олицетворял шестидесятничество, страдали от того, что всегда не хватало свободы в нашем государстве.

— Кленская: У вас в театре уже 28 лет идет спектакль «Роман о девочках» Владимира Высоцкого и пользуется неизменным успехом. А вы встречались с Высоцким?

— Естественно. Он же бывал у нас в студии «Наш дом», и мы были соавторами альманаха «Метрополь», где Высоцкий впервые при жизни увидел напечатанными свои стихи. Там участвовали и Вася Аксенов, и Женя Попов, и Инна Лиснянская, и Семен Липкин, и Витя Ерофеев, и Фазиль Искандер. Мы тогда поступили как романтичные шестидесятники. Нам хотелось сдвинуть страну к большей свободе. Была какая-то оголтелая вера в то, что мы победим. Страна уже находилась в жутком застое и не хотела слышать своих пророков: поэтов, певцов, которые доносили правду чувств и правду смыслов, по крайней мере, до молодежи.

— Кленская: Но вы все были очень молодые. Это была дерзость?

— Камбурова: Нет, они не могли по-другому.

— Ну, во-первых, уже не молодые. Если говорить о «Метрополе», то это делали зрелые люди. У меня уже была позади история с закрытием студии «Наш дом». Я был битый-перебитый. Меня вызывали в Партком и говорили: «Вы антисоветчину пропагандируете!» Я отвечаю: «Минутку, Владимир Николаевич (это был Ягодкин, секретарь Парткома МГУ), можно я вас спрошу, только вы мне честно ответьте. Вот у нас зал вмещает 650 мест, стоят люди в проходах, мы показываем свой спектакль, нам аплодируют. По вашей логике все эти зрители тоже антисоветчики, они же поддерживают нас?»

А рядом был пример Солженицына, других писателей, были диссиденты, которых сажали в психушки, уничтожали, буквально убивали в подъездах. Шла борьба не наша с властью, а власти с нами. И таких было много людей. Я считаю, что они герои того времени! В будущем их именами обязательно назовут площади и улицы в нашей стране.

— Кленская: А нет ли у вас сейчас разочарования, ощущения того, что многое было напрасно?

— Есть. Потому что у нас были надежды, а эти надежды обратились в иллюзию. И сегодня, конечно, мне многое не нравится, но я не кричу об этом, а просто делаю свое дело по завету Толстого: «Делай свое дело, а там будь, что будет».

— Кленская: Вы мастер экспериментов. Роман «Анна Каренина» уже десятки лет возбуждает мысли и чувства режиссеров. Вы придумали неожиданный вариант его сценического воплощения.

— У нас спектакль называется «Владимир Набоков. Анна Каренина», и подзаголовок — «Лекция по Льву Толстому». То есть это лекция по Толстому, которую Набоков прочитал американским студентам. Он был в восхищении от этого романа. Тот самый Набоков, который не признавал, как он говорил Гемингуая (вместо Хемингуэя) и других писателей очень многих. А вот «Анну Каренину» считал гениальным романом и вообще учился у Толстого. Спектакль имеет просветительское значение, в нем Набоков спорит в своих трактовках и дает оценки тому, что мы играем. В его лекцию я включил лучшие сцены из самого романа, инсценированные мной. И возникла такая театральная структура, которая не играется в чистом виде.

— Камбурова: Это потрясающая идея!

— Здесь использовано очень много музыки, которую я подобрал специально, она скрепляет все части спектакля. Это целая когорта композиторов: Вагнер, Прокофьев, Рахманинов, Чайковский, Легар, Гуно, Бизе, Шопен и Иоганн Штраус. То есть я сталкиваю Легара и Штрауса, опереточно, так сказать, счастливое состояние, которое возникает на балах — там мне нужен Штраус, там нужна опереточная двоякость, там нет ничего серьезного, с одной стороны, но эта музыка несет Анну к ее чувству. А потом, когда начинается разрыв, когда наступает ее страдание, конечно, возникают совсем другие темы, из самых разных произведений, и это мне кажется правильным.

— Кленская: А ваша Анна, она какая, что она за женщина?

— Ой, вы знаете это очень интересный вопрос на самом деле, потому что я с огромным удивлением столкнулся с полным непониманием того, кто такая Анна. Я прочитал трехсотстраничный труд в интернете одной дамы, которая не просто поливает Каренину, она называет ее тварью, проституткой, такой-сякой, не понимая, что Анной движет все та же самая любовь. Ведь когда она оказывается лишенной любви, тогда для нее возникают тупики. Я столкнулся с ехидными вопросами: «Вот как ты показал, как она под поезд бросается?» Но не в этом же дело. Дело в том, что приводит ее к этой трагедии. Об этом писал Толстой с такой чистотой. Вот это и есть великая русская литература.

— Камбурова: Как-то раз под Свердловском, в глухой деревне я познакомилась с бабушкой Кристиной Деонисовной, которая делала коврики из материи и изобразила на них Анну Каренину и Вронского. И к каждому коврику дала комментарии: «Вот это Анна Карелина, она неправильно поступила в жизни, а Мронский тоже неправильно». Народ по-своему воспринимает судьбу героев.

— Каждый чувствует по-разному, но есть вещи, которые у автора неукоснительно надо сохранять, иначе мы наступаем на святую святых, на авторскую меру сознания. Мы корежим автора, искажаем его главный смысл, но это не мой театральный путь.

— Камбурова: Марк, насколько я знаю, вся ваша театральная жизнь связана с Чеховым. Первый спектакль в вашем театре был «Доктор Чехов».

— Да у нас и сейчас в театре четыре чеховские постановки.

— Камбурова: Вы еще написали две книги о Чехове: «К Чехову» и «Чтение «Дяди Вани»». Кстати, спектакль «Дядя Ваня» в свое время получил премию.

— Чехова можно ставить бесконечно и постоянно находишь новые нюансы. Я, например, очень мучился, какую музыку мне подобрать для «Дяди Вани», и вдруг в одной фонотеке я наталкиваюсь на совершенно гениальный кусок, написанный Рахманиновым непосредственно на текст Чехова. Это последний диалог, я подчеркиваю не монолог Сони, как его часто решают режиссеры, а это именно диалог с дядей Ваней, там известные строки: «Мы отдохнем…». Это ироническая фраза человека, который говорит о смерти: «Мы отдохнем на том свете, мы увидим небо в алмазах» — это страшная фраза. Так вот Рахманинов на десятилетие МХАТа принес в качестве приветствия вот этот кусок.

— Камбурова: О как интересно! С его оркестровкой?

— Да, с его оркестровкой гениальной совершенно, она длится 30 секунд: «Мы отдохнем, мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах.»

— Камбурова: А кто это исполнял?

— Это пел Козловский, и запись его звучит в финале моего спектакля. Зритель буквально встает на Рахманинове со своих мест и уходит потрясенный, потому что это точка, и она не искажает Чехова. Она наоборот его поднимает и дает художественное и музыкальное обобщение, которое ни один современный композитор не смог бы сочинить.

— Кленская: То есть выхода нет в жизни?

— Смерть — это выход.

— Кленская: Это история о безграничной и безвыходной тоске?

— Я вам скажу, может быть не всем это понравится, но я считаю, что Антон Павлович Чехов — писатель глубинного пессимизма. В его произведениях практически нет положительных героев. Ну, Дымов, ну Соня. А кто еще? Кто-то подсчитал, что у Чехова в прозе то ли семь, то ли восемь тысяч персонажей самых разных. Я подумал, что это население маленького русского города. Вот интересно было бы пожить в этом городе, населенном только чеховскими героями. Переходить из дома в дом, и слушать их истории. Каждый свою расскажет чеховским словом. Но у Чехова есть одно произведение на полстранички и называется «Некролог Пржевальскому». Вот каким человеком восторгался Антон Павлович, восхищаясь его абсолютной романтичностью и честностью, способностью делать свое дело, несмотря на личные страдания, с верой в человека. Ведь и сам Чехов совершил поездку на Сахалин уже кашляя, харкая кровью, и сделал перепись всех каторжан. Вот что значит жить не по лжи, и ощущать в себе высшее служение. Чехов никогда не громыхал словами насчет своего патриотизма, как это делают сегодня псевдопатриоты. Их развелось огромное количество! А вот вы как Чехов попробуйте. Давайте все мы, как Чехов сделаем что-нибудь для Родины, для себя, для близких людей, что-то сделаем тихо, без горлопанства.

Ирина КЛЕНСКАЯ, Елена КАМБУРОВА

Ведущие программы «Нездешние вечера» на радио «Орфей»

P.S. Третьего апреля Марку Розовскому исполнилось 80 лет. Ему принадлежит такой афоризм: «Прожиточный минимум человека — 100 лет». Хочется пожелать Марку Григорьевичу прожиточного максимума!

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.