Пока сердца свободою горели. К 100-летию Февральской буржуазно-демократической революции

 

1 марта поезд Николая II прибыл на станцию «Дно». Здесь назначена была встреча с председателем Государственной Думы М.В.Родзянко, который намеревался добиться отречения монарха. Но не слишком ли это карикатурно закончить правление «на дне»? И император распорядился двинуть поезд на Псков, где 2 марта династический вопрос был поставлен ребром. Но вся эта юридическая процедура была уже де-факто. В сознании народа Россия уже неделю назад стала свободной, и как ни сдерживал командующий Московским Военным округом И.И. Мразовский вести из Петрограда о народных выступлениях, даже запретил публиковать в прессе телеграммы (газеты не вышли вообще), тем не менее, молва до Москвы дошла уже к 27 февраля и город взорвался. Тысячи людей с плакатами «Свобода» двинулись на Воскресенскую площадь к зданию Городской Думы (ныне Исторический музей). Очень много студентов и гимназистов.

Юные демократы залезали на деревья и фонари, где укрепляли флаги и лозунги. Никаких столкновений с полицией не происходило. Жандармы и городовые проезжали мимо. Как выяснилось позже, Мразовский мобилизовал полицию и войска гарнизона на подавление мятежа, но этих сил оказалось недостаточно, и войска потонули в толпах народа, а потом и вовсе отказались выполнять приказы. «Ура, товарищи! Солдаты с нами! Долой Николая Кровавого!» Город ликовал, уже не было ни одной площади, где бы не проходили митинги. У памятника Пушкину они были разнообразны по темам. Чаще всего выступали студенты, и все проходило на высоком уровне. Из Кремля через Спасские ворота на Красную площадь выходит Крестный ход во главе с преосвященным Модестом, епископом Верейским. Раздается колокольный звон. Толпа обнажает головы. И в этот момент, пожалуй, впервые за всю историю Руси сердца духовенства, народа и армии бились в унисон. К 6 марта волнения на улице стали утихать. По приказу Совета рабочий депутатов возобновили работу фабрики и заводы, после недельного перерыва был пущен трамвай. Жизнь постепенно входила в нормальное русло.

Театры начали играть уже с третьего числа, хотя четвертого вынуждены были закрыться по причине пятой недели Поста. И уже после, 13 числа, первым открылся Большой театр. Кого только не вывели на его сцену. В центре стояла красавица с разорванными кандалами в руках, очевидно символизируя Свободную Россию. У ног ее возлежал лейтенант Шмидт, а вокруг пристроились: Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Достоевский, Толстой; рядом целый корпус либеральных критиков: Белинский, Чернышевский, Писарев, Добролюбов. Герцену места, видимо, не хватило, но не суть. Зато на полу, скрестив руки, уселся Бакунин, за ним Петрашевский и Перовская. А чуть дальше декабристы со своими женами, ну и венчали всю эту композицию крестьяне, рабочие, солдаты и матросы. Все победно пели «Марсельезу», Толстой, естественно, басом.

Театр до революции, как правило, привлекал чистую публику, но уже с марта 1917 году началась маргинализация. Залы стали заполняться солдатами, извозчиками, рабочими. Они требовали в антрактах от артистов пения «Дубинушки» и других уличных шедевров. А то и вовсе во время действия на сцену выскакивали общественные деятели с лозунгами и превращали спектакль в митинг. Станиславский был вынужден ходить по рядам и воспитывать зрителей. Вскоре его уже стали узнавать и по залу разносилось: «Прячь семечки, вон, долговязый идет». Репертуар театров быстренько стал перекраиваться «на злобу дня». Появились пьески про Распутина, бывшего императора, драмы из жизни ссыльных. Заканчивались эти апофеозы под звуки «Марсельезы» с участием хора цыган. Но публика, быстро приуставшая от этих разоблачительных царско-сельских сюжетов, начала требовать порнухи. Главный лозунг революции — «Свобода» — предполагал ее не только в политической, но и в моральной жизни. Режиссеры молились на кассу. И вот уже на сцене появились обнаженные тела. Афиши запестрили названиями: «Девушка с мышкой», «Любовь в ванне», «Радий в чужой постели», «Царские грешки», «В разных спальнях», «Парные кровати». Вот рапорт комиссара Первого московского подрайона Я.Кернеса после просмотра спектакля «Большевик и буржуй»: «Это грубейшая, отвратительная порнография. Ничем не прикрытая лесбийская любовь. Две женщины, изображая крайнее чувственное возбуждение, производят одна над другой соответствующие манипуляции, сопровождаемые конвульсивной дрожью и стонами. Звонко целуются, впиваясь друг в друга. Остальные два действия поклонник напоминает женщине, как он проник к ней задним проходом. Чересчур много намеков на то, у кого детородный орган больше, и много другой подобной мерзости». Несмотря на это донесение, спектакль продолжал собирать полный зал матросов и солдат. Мне хочется сказать Станиславу Говорухину: «Вот она, та темная Россия, которую мы до сих пор, увы, так и не потеряли». В «Камерном театре» режиссер Каменский выпустил спектакль «Хоровод» по А.Шницлеру, где каждое из десяти действий основывалось на одном любовном положении.

Десяти действиям соответствовало десять инсценированных половых актов, которые составляли все содержание спектакля. Публика с восторгом на это взирала. Сопела, комментировала. Станиславский писал в те дни: «Границы настоящего театра и балагана затерялись в представлении большинства людей». Сексуальная распущенность стала характерной чертой города. Выйдя из театра, молодые люди хватали на улицах девушек и насиловали прямо в подворотнях. В ряде театров, в том числе и в Камергерском переулке, находились кабинеты для любовных утех.

Режиссеры и актеры погрязли в закулисных разборках и склоках, носящих политическую окраску. Артист Роман Аполлонский обвинил Мейерхольда в том, что он, как Распутин, растлевал национальный театр, пользуясь расположением царских особ, получал деньги на постановки. Мейерхольд, встав в позу, вызвал Аполлонского на дуэль. В итоге дуэль не состоялась, но осадочек остался. (Подождем до октября, когда Мейерхольд начнет комиссарить, мало никому не покажется. А дальше станет ставить не только спектакли, но и парады на Красной площади, добиваясь верховной любви, забыв русскую пословицу: «Ближе к царю — ближе к смерти»). Да что с них взять? Адмирал Колчак сказал: «Не трогайте артистов, проституток и кучеров, эти мерзавцы служат любой власти».

Осенью мы вернемся к этой теме, и рассмотрим ситуацию в октябрьские дни 1917 года. А пока весна, впереди лето — благие надежды…

Андрей НЕДЗВЕЦКИЙ

На обложке использован фрагмент картины С.Дмитриева «1 марта 1917 г. на Красной площади в Москве».

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.