Сергей Голомазов: Я пошел в театр за свободой

Сергей Голомазов — самый что ни на есть театральный человек. Режиссерскому искусству он посвящает большую часть своей жизни и, как Дон Кихот, пытается бороться с репертуарным театром старого образца. «Мне кажется, модель театра тоталитарного государства себя изжила». За десять лет художественного руководства Театром на Малой Бронной Голомазову удалось существенно изменить вектор движения театра в сторону современной драмы. В репертуаре появились названия ранее не знакомые публике: «Почти город», «Кроличья нора», «Формалин», «Канкун», «Особые люди» и другие. Режиссер, стараясь реализовать право на эксперимент и поиск нового языка, стремится быть созвучным сегодняшнему времени.
— Камбурова: Вы закончили Радиотехнический институт, а потом вдруг пошли в ГИ-ТИС на режиссерский. Зачем, что изменилось?
— Мы жаждали свободы. Ведь мы тогда каждый вечер слушали «Голос Америки», а передачу «ВВС» Севы Новгородцева о рок-музыке мы ждали, внимательно слушали и даже записывали ее. Так вот, и в театр я пошел за свободой. Театр давал то, чего не было вокруг, как рок-музыка. Кстати, до сих пор русский театр остается той единственной зоной, где еще есть правда, где люди еще говорят честно. Ведь сейчас от вранья уже все позеленели. Вот за этим ощущением свободы я и пошел туда, ни за славой, ни за поклонниками, ни за успехом. Многие идут за успехом, это естественно, особенно для девочек.
— Камбурова: А за служением идут очень мало?
— По-разному, и за служением может быть идут. Все-таки молодые — они идеалисты.
— Кленская: Вы учились на курсе Андрея Гончарова, потом он вас пригласил в свой Театр им. Маяковского. С ним было хорошо работать?
— Невыносимо. Я не мог. Кто-то мог, кому-то было интересно. А я как-то жил в протесте с этим театром, так сложилось, и при первой возможности самостоятельно что-то делать я оттуда
ушел. Гончаров, вообще, боялся молодых режиссеров, он думал, что они будут лучше него.
— Камбурова: Он позволял себе кричать на репетициях и оскорблять актеров. Мне кажется, когда режиссер повышает интонацию, в этом есть какое-то отсутствие высокой культуры.
— Когда человек впадает в истерику и начинает орать — это признак слабости. Ну, один раз можно, но второй уже не стоит. Вот то, чему, я понял, учиться у Гончарова не надо.
— Кленская: Мне кажется, что при всех обстоятельствах надо уметь держать себя в руках.
— Ну да, я позволил два раза в жизни вот так махнуть шашкой, и оба раза такой урок получил, что не делал этого больше никогда. Вообще, к людям нужно относиться с уважением, я это понял еще в армии, где уважения, мягко сказать, сильно не хватало.
— Камбурова: Армия — это же совершенно другая реальность. Там нужно проявить очень много терпения и мужества.
— Это был вид тюрьмы. Это была разновидность отбытия наказания, вся эта дедовщина. Эта совершенно гнетущая атмосфера какой-то ненависти к человеческому достоинству, какая-то всеобъемлющая диктатура хамства. Из тебя делали ничтожество: ты не человек,
ты раб, ты скот, и вот это было ужасно! Этим была пронизана вся армия того времени.
— Камбурова: И это не только в армии, все поле в сорняках и уже что-то другое не вырастет.
— Да, армия, как и театр, была моделью государства. Я не могу сказать, что это меня сломало и напугало, хотя, наверное, могло. Я понял, что все вокруг — это некая ширма, фальшь, и надо как-то в этом жить. И в этом рождалось достаточно ироничное и трезвое отношение к жизни, а также известный конформизм, в котором наше поколение выросло.
— Кленская: Наверное, этот армейский опыт вам пригодился в работе над «Бесами» Достоевского?
— Да, наверное, хотя «Бесы» скорее о «не сотвори себе кумира» и о слепой вере в ужасное и прекрасное.
— Кленская: О слепоте. Мы заблуждаемся, когда творим себе кумира.
— Я для себя все романы Достоевского разделил по заповедям: «Бесы» — это «Не сотвори себе кумира», «Преступление и наказание» — «Не убий», «Идиот» — «Не прелюбодействуй». Достоевский вообще хотел всем заповедям посвятить по роману. Он был такой провидец, пророк и попал в какие-то очень болевые точки русской ментальности.
— Камбурова: Эта потребность в кумирах культивируется обществом. У него всегда должны быть герои, звезды, чтобы им кто-то завидовал.
— Кленская: Это же какая-то страшная ловушка.
— Мы живем, окруженные этими злыми героями и кумирами.
— Камбурова: Да, и ты теряешь себя, не понимая, что ты тоже что-то можешь, на что-то способен.
— В религиозной традиции есть необходимость брать пример со святых, которые являются для верующих во многом каким-то ориентиром, — это прекрасно, но рядом с этим есть не менее заразительное и куда более простое для восприятия большое количество злых гениев. И мы живем в такой среде, которая зачастую дает жуткие и уродливые плоды в политике, в культуре и в социальной жизни.
— Камбурова: Безусловно. Когда ты впечатляешься такими вот «героями», то они обязательно пронизывают твою душу и что-то в тебе преобразуют. «Бесы»-то преобразовались.
— Кстати, Ставрогин был уникальной личностью. Интересный, яркий, умный, заразительный, парадоксальный, интеллектуальный, очень сексуальный. В него влюблялись все женщины, которые были рядом: от юродивой хромоножки, до аристократок. В него влюблялись все, он был очень яркий человек, но при этом с изуродованной черной душой, преданный своим учителем Верховенским. И, воспитанный в грехе и в мерзости, заразил всем этим своих «апостолов».
— Камбурова: Это настоящая эпидемия.                                                                                                                                                                                                                                                                  — А Бес — он лукав, красив, заразителен, красноречив.
— Кленская: И все так легко поддаются.
— Камбурова: И в России легче, чем где-либо.
— Да, российское общество оно такое детское, наивное, мы такие еще неискушенные.
— Камбурова: И с памятью у нас очень плохо.
— С памятью просто беда, со знанием истории.
— Кленская: Тяжело помнить, а не помнить легко: не было и не было.
— Это признак какого-то глубокого социального невежества, никуда от этого не денешься, это горько признавать, но это, к сожалению, так.
— Кленская: В прошлом сезоне вы поставили американскую пьесу Линдси-Эбера «Кроличья нора», которая идет с постоянным аншлагом.
— Она ведь была лауреатом Пулитцеровской премии. Мы решили сделать такой спектакль-протест против ущемления права человека принимать самостоятельно решения в жизни. Действие начинается в тот момент, когда в одной семье погибает ребенок. И все пытаются помочь несчастной матери — ее играет Юля Пересильд. И мы размышляли, где заканчивается помощь и начинается насилие. Спектакль получился про поиск границ свободы, и вы знаете, хорошо идет, у нас нет билетов до конца сезона.
— Кленская: Вы, видимо, с этим спектаклем попали в самый нерв.
— Да. Смотрите: вот одна катастрофа, другая, мы живем рядом с этим постоянно. Россия — это же вообще страна катастроф, это наш сюжет, это наш жанр. Как научиться с этим жить? Как научиться справляться с болью? Ведь в театре эмоциональный вектор зрительного зала определяет женский пол.
— Камбурова: Женщины более сентиментальны.
— Они более деятельны, более активны, они приводят в театр своих мужей, они же живут с этим предощущением катастрофы. У всех же дети, пожилые родители. Женская публика очень эмоциональна, она переживает, она всегда рядом с этим. И мы нашли эти точки соприкосновения.
— Кленская: То есть утешение не помогает в катастрофе?
— Помогает, но у нас история про другое — человек имеет право справиться с этим сам, не надо его насиловать и поучать. А то ведь можно и зажалеть до смерти и уничтожить в результате.
— Кленская: То есть даже в утешении должна быть мера?
— Да, это очень важно, и мы нашли это. В результате получился спектакль о свободе личности, о праве жить не так, как считает мама, семья, родина, правительство.

Ирина КЛЕНСКАЯ,
Елена КАМБУРОВА

Ведущие программы «Нездешние вечера»

на радио «Орфей»

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.