Не дождетесь! Сэмюэл Беккет «В ожидании Годо». Театр «ТРАП».

 

«И пусть я никогда спектакля не увижу,
зато я буду знать, что был такой спектакль…»
Л.Филатов

                    Советские критики называли Беккета «апостолом отчаяния и одиночества», а его театр – «гнездом патологических комплексов». В России впервые пьеса «В ожидании Годо» была поставлена в 1982 году и по идеологическим причинам подальше от глаз в городе Долгопрудный. Сегодня столичные залы тоже недоступны, но уже по материальной причине – аренда стоит больших денег. К сожалению, нынешний московский театральный ландшафт оккупирован такими дельцами-толстосумами, как Табаков-Балалайкин и Калягин-Чичиков, которых не плохо бы давно уже пощипать за огузок. А пока нечто живое способно пробиваться где-нибудь в заовражье, допустим, в бывшем поместье Зинаиды Морозовой, ныне известным как музей «Горки Ленинские». Именно там состоялась премьера спектакля «В ожидании Годо» театра «ТРАП», приуроченная к 70-летию создания пьесы.
Сегодняшний театр зачастую пытается угодить зрителю, его мелким интересам и вкусам, не учитывая, что главный зритель – это Бог. Режиссер Виктор Мютников ни на минуту не забывает о его присутствии в зале. Только Богу открыт весь осмысленный узор происходящего на сцене, только он – абсолютный зритель. И благодаря этому режиссеру удается создать эпос человеческой катастрофы. При всей скупости выразительных средств он мастерски передает особый вид «потока сознания». Если у Джойса «поток сознания» существует внутри героев, то у беккетовских обезумевших големов — он снаружи, в виде бесформенных и бессмысленных обрывков речи, с чем удачно справляются Олег Баранов (Владимир) и Андрей Яресько (Эстрагон).
Баранов – мастер тонкого психологического рисунка, обладатель голоса с качаловскими обертонами, способным разбудить даже мертвого. Актер – это вторая ипостась его существования, первая – врач-анестезиолог. Ему постоянно приходится возвращать людей из небытия, но прежде он должен погрузить их в ирреальность, в бессознательное состояние при помощи медикаментов. На сцене применяются другие способы. «Олег, мы в аду, а не на параде, – говорит режиссер, – пожалуйста, голос на две октавы ниже». И вот уже голос проваливается в преисподнюю, и вся полифония спектакля приобретает искомую интонацию. Мы слышим дыхание космоса (Мютников нашел запись подлинного звучания Вселенной), сквозь которое прорываются человеческие голоса, язык какофонии, болтовня ради болтовни, в чем герои пьесы самоутверждаются. Их действия представляют собой дезорганизованный хаос, мельтешение. Мельтешат, следовательно, существуют – вот беккетовская альтернатива декартовскому «мыслю, следовательно, существую».
«В ожидании Годо» – это драма символов. Миф о мире, несущемся под откос. Двое бродяг: Владимир и Эстрагон, погрязшие в бессмысленном существовании, ждут какого-то Годо, быть может, это Бог, он должен прийти и все устроить к лучшему. Они произносят бессвязные слова, задают друг другу вопросы, не ожидая ответа, хаотично двигаются, не зная чем заняться. Режиссер, преследуя гуманистические цели, установил на сцене в помощь этим бедолагам Райскую лествицу Преподобного Иоанна. Человек, поднявшись на тридцать ступеней, может победить свои пороки, низложить страсти и обрести душевный мир. Но эти бедные бродяги не в силах подняться даже на четыре ступени, которые гарантируют победу над мирской суетой. Они ждут Годо, он придет и все устроит. Но как они его узнают, ведь они не видели Годо. Приходит некое бесоподобное существо с Цербером – Лакки (Юрий Ваганов) – на поводке, и говорит, что он рад видеть себе подобных. Быть может это Годо? «Нет, я Поццо». Владимир Ефимов в этой роли превращается в одномерное существо с атрофированным сознанием, зажравшуюся свинью. Его герой бесстыдно физиологичен, его крупные планы просятся на гравировальные доски Гюстава Доре. Ефимов создает образ, выходящий за пределы антропологии.
«А как он выглядит, ваш Годо?»
«Он сказал, что придет в субботу, – говорит Эстрагон. – Но в какую субботу?» А если это Великая суббота – тот единственный день, когда Бога нет на Земле, он умер, и ожидание его принимает странный оборот. В конце пьесы герои остаются там же, где были вначале.
Если шестьдесят лет назад премьера этого спектакля в США анонсировалась как «самый смешной хит двух континентов», то сейчас, увы, не до смеха, все, что происходит на сцене – это мрачные реалии сегодняшнего дня. Многочисленные ток-шоу на федеральных телеканалах, причем с участием именитых актеров, режиссеров, писателей – есть ни что иное, как проекция беккетовской драматургии. Так и хочется вынести в студию райскую лествицу.
Спектакль Мютникова – это шаровая молния, высвечивающая правду жизни, ее подполье, ядовитую грибницу, на которой зиждется идеологический молох тоталитарных систем. Вслед за Беккетом, режиссер показывает всю комически-космическую стихию бытия.
Семь лет Виктор искал подходы к этой пьесе, откладывал, возвращался, отчаивался: «Если бы не этот Беккет, из меня бы вышел Шопенгауэр, Достоевский». «Вот пусть они выйдут, – говорил я ему, – и сходят за водкой, мы выпьем, и у тебя откроется третий глаз». А потом были два года репетиций, менялись исполнители, концепция спектакля, рушились надежды, но Виктор упорно шел к цели. Он сам строил декорации, пусть и скупые, в аду излишеств нет, все деньги за съемки в кино он бросал на алтарь победы. «Ничто не должно доставаться слишком легко, – говорил Беккет. – В противном случае утрачивается его значимость».
Беккет очистил театр от диктата условностей, сосредоточив внимание на проблемах существования человека, поиска смысла, одиночества и смерти. Мютников вывел на сцену выразительную галерею образов с их языковыми позами, жестами, положениями и развернул их фронтально образам Данте. И это не случайно, ведь «Божественная комедия» сопровождала Беккета всю жизнь, вплоть до смерти. Он умер, держа в руках эту книгу в издании его студенческих времен. А на вопрос: «Чего же ты хочешь в этой жизни?» Беккет отвечал: «Бездельничать и думать о Данте». Еще французский континентальный философ Жиль Делёз сравнивал творчество этих двух авторов и говорил, что именно Беккет создал «язык ада». Но если Данте ведет своих героев от Ада к Раю, то Беккет, в эпоху утраченных иллюзий, оставляет их без проводника в состоянии ожидания. Ждать – вот все, что остается им в этом безрассудном мире. Они ждут… Мы ждем… Все ждут… Не дождетесь!

Андрей НЕДЗВЕЦКИЙ

P.S. Нобелевская премия по литературе 1969 г. присуждена Беккету

«За новаторские произведения в прозе и драматургии,

в которых трагизм современного человека становится его триумфом».

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.