ГЕННАДИЙ ЧИХАЧЕВ: МОЖНО МЕНЯ УБИТЬ, НО ТЕАТР ВСЁ РАВНО БУДЕТ!

Над ним смеялись, когда он бросил стабильную работу в Москонцерте и ушел создавать свой театр. Поджигали декорации и оборудование, чтобы выгнать с обустроенного им и его сподвижниками места. Угрожали, когда он воевал за новое здание для своего коллектива. Отвергали «Человека-амфибию», «Плаху» и многие необычные названия, рождавшиеся в его театре и навсегда вошедшие в афишу. А он шел и шел к своей цели, не обращая внимания на досужие разговоры, препоны и откровенную вражду. И вот сегодня Государственному музыкальному театру п/р Геннадия Чихачева уже 30 лет. У него есть свой симфонический оркестр и свое здание, в котором сейчас строится большая сцена. А его основатель и худрук стал заслуженным артистом России, заслуженным деятелем искусств России, лауреатом премии Правительства Москвы и сделал свой театр любимейшим местом для детей и взрослых.

— Геннадий Александрович, с каких пор вы ведете летоисчисление своего театра?

— С 87 года, как только театр стал для нас профессией. Когда при Горбачеве было разрешено все, что не запрещено законом, мы оставили свои рабочие места и принесли в коллектив трудовые книжки. И было нас 12 человек… как апостолов. Мы начали зарабатывать: продавали билеты, платили аренду, зарплату артистам и объехали с гастролями вдоль и поперек всю страну — от Бреста до Дальнего Востока. В первой поездке в Брянск билет на спектакль стоил рубль 40 копеек, а номер в отеле — рубль 50. Бандитский капитализм возник в середине 90-х, а вот истории криминальные начинались уже тогда. В одном из близких к Алма-Ате городов у людей, продававших наши билеты, потребовали выкуп, и они сбежали. А когда мы получили после гастролей наличными 66 тысяч советских рублей, то были в ужасе от огромной суммы на руках: как ее довезти?! Шли к трапу самолета всей группой, в центре Таня Петрова несла в своей сумочке деньги, а я рядом делал вид, что они в моем кейсе. Думали, если нападут, то на меня: никому и в голову не придет, что деньги у девушки.

— Что было самым трудным за 30 лет?

— Вначале все шло как-то само собой: я 8 лет после института работал артистом Москонцерта, получал хорошую зарплату 140-160 рублей. Играл Павку Корчагина, Ивана в «Коте в сапогах», рассказчика в спектакле «Король Матиуш Первый» по Корчаку. Все были в шоке, когда я оттуда уходил: «Ты чокнутый: бросаешь место, куда не попасть, где работает Кобзон и Пугачева, и это ради чего-то непонятного и эфемерного». Самым трудным был момент перед тем, как мы стали государственным театром. Кстати, считают, что первым театром на самоокупаемости был с 91 или 93 года Трушкин, а это неправда: в 87-м уже были мы и жили экономически стабильно, пока премьер-министр Павлов одним махом не поменял сторублевки. Рухнуло все. Мы в Мариуполе на гастролях, и я говорю: «Возвращаем деньги за билеты и назад в Москву, иначе не на что будет уехать». У меня тогда на книжке было 5000 рублей — цена «Волги», только ее купить нельзя: давали ветеранам войны, и то в очередь. Вернувшись в Москву, я на эти 5 тысяч купил платяной шкаф, который через три дня продавался уже за 15. Билеты стоили 50 рублей, а перед спектаклем их нужно было продавать уже по 800. Все становилось невыгодным. Префект Владимир Зотов дал нам 8 миллионов, что равно сейчас 80 тысячам, и их хватило на 2 месяца зарплаты. Супрефект Выхино Петр Бирюков стал нашим учредителем, а комитет по делам семьи и молодежи отправил театр летом в пионерский лагерь в Евпаторию, чтобы 10 спектаклей мы сыграли бесплатно, а остальные сработали на себя. Думал, с осени нас уже не будет. И вдруг 12 июля 94 года звонок: Юрий Лужков подписал постановление о присвоении театру статуса государственного. Этот день мы считаем своим вторым рождением. Мне кажется, какие-то силы свыше нам помогают, потому что мы делаем полезное и доброе дело.

— А сейчас трудно скитаться по углам, пока вам строят большую сцену?

— После того, что мы пережили, нет. Когда мы наш первый приют, особнячок бывшего заводоуправления, привели в порядок, своими руками возводя кирпичные стены, какой-то банк захотел его отнять. Пришли ко мне, положили пистолет на стол и с улыбкой попросили оставить помещение. Я сказал: «Вы можете меня убить, но театр все равно будет!» И в ночь на Старый Новый год наш театр сгорел со всем, что в нем было: новой звуковой аппаратурой и световым пультом, костюмами, новыми декорациями к спектаклю «Конек-горбунок». Утром я встал седой. Так что нынешние наши мытарства — просто семечки.

— Вы вникаете во все, что у вас в театре делают строители?

— А как же? Иначе бы нам давно построили не театр, а сарай. Сцена, оркестровая яма, гримерки, пожарная лестница, которая должна быть метр сорок, а не как старая, метр десять — это все тоже театр, в котором нам жить.

— Как вы добываете деньги при оптимизации и сокращениях?

— Сложно. У меня в театре высокий уровень зарплаты, и за последние пять лет я его не снижал. А вот цены на билеты пришлось резко снизить: играем в залах, не приспособленных для театра, тем более музыкального. Но я знаю, все будет по-прежнему, когда мы вновь обретем свои стены.

— Были у вашего театра счастливые или забавные моменты?

— Из забавных — поездка в Орджоникидзе в 89 году, когда до ДК, где мы играли спектакль, и до гостиницы нас провожала конная милиция: нельзя было пройти мимо горячих парней-южан, которые при виде московских девочек-артисток не владели собой. На нас и билеты

продавали с конной милицией. Из счастливых — первое выступление оркестра в мой день рождения. Мы еще работали на сцене хлебного комбината, но Лужков уже дал нам сегодняшнее здание, куда мы въехать не могли без ремонта. Я с температурой 40 вышел на сцену, и оркестр неожиданно сыграл свою первую инструментальную музыку, что для меня было лучшим подарком. Но, вообще, все преобразилось с появлением в театре дирижера Владимира Янковского: театр стал по-настоящему музыкальным.

— Кто в театре у вас самый стойкий?

— Таня Петрова. За то, что она от меня претерпела, ей надо памятник ставить. Было время, когда забеременели все четыре героини Московского театра оперетты, и ее пригласили петь там спектакли, а потом и работать. А она сказала: «Нет, я хочу быть первой, а первая я в своем театре». У нас и Костю Скрипалева, нашего Тарзана, как только он выиграл конкурс оперетты в Екатеринбурге, приглядел худрук музыкального театра Белоруссии, который был в жюри. Костя ездит туда, поет, ему там к поезду зрительницы конфеты с цветами приносят. Это же счастье для артиста! Но где бы он ни был и что бы ни делал, главный его театр здесь, у нас. Мне кажется, каждому артисту надо искать свой театр. А то ты его выпестовал, что-то из него стало получаться, а он решил, что в другом месте ему лучше будет. А там свои. И стекло в туфли подсыпать могут. Как мы все эти истории знаем. Нет уж, где родился, там и пригодился. Кто это понимает, тот в профессии счастлив.

— Как далеко простираются ваши творческие планы?

— Обычно на три сезона. Я должен придумать идею, увлечься ей и уж потом взяться за дело. Ну, а артисты, как дети, не могут не загореться. Ребенок лежит в коляске: «А-а-а!», ты потряс перед ним погремушкой, и он перестал плакать. Я, наверное, как та погремушка: где-то крикнул, топнул, вдруг тихо заговорил — и все замолкают: пошла работа. Первый раз о «Плахе» Айтматова я заговорил в 2005 году, а спектакль появился в 11-м. Я ничего не сочиняю специально. Иду по улице, вдруг вижу: о, деталь! Свет проник сквозь здания: вот то, что надо! Ночью вскакиваю и записываю то, что пришло в полусне. Один раз в жизни я не знал, чем закончить спектакль. На репетиции проходим картину за картиной, а в конце — пустота. И неожиданно происходит…то ли прозрение, то ли озарение. И я вдруг реально вижу финал спектакля. Такое же случилось со мной через три года во время встречи с патриархом Алексием II. Я подошел к нему, представился, он начал говорить, и все люди вокруг вдруг перестали для нас существовать. Словно купол стеклянный опустился над нами, и мы остались вдвоем. Рядом стояли префект, его помощники, но мы никого не слышали. Подобную историю на картинках показывают, когда святой дух нисходит в Рождество.

— Какие названия могут попасть в репертуар вашего театра?

— Только эксклюзивные. Даже если в афише известный всем «Колобок», то у нас это мюзикл, а привычная для театра кукол «Репка» — оперетта. В знакомых названиях у нас и жанр другой, и либретто. «Репка» в нашем театре — детективная история о том, как Крот живет со своей женой возле дома Деда, где растет Репка. Кроты обеспокоены, что Репка корнями стала разрушать их домик, и затеяли против нее войну. У нас спектакль идет около 2-х часов, а в известной всем сказке через 10 минут уже и конец.

— Когда в театре кто-то вышел из себя, кричит, что делаете?

— Прощаю. В театре работают эгоцентристы, зацикленные на своем таланте. Это не себялюбие, а ощущение себя в профессии. Если артист не жаждет признания и аплодисментов, ему не надо идти на сцену. Когда мы работаем в театре, я тоже могу и кричать, и топать ногами. А артисты иногда плачут и головой об стенку бьются. Но когда с ними что-то случается, и нужна помощь, большего защитника, чем я, им не найти. И они это знают.

— Чем можно увлечь артистов, чтобы они были с вами в радости и горе?

— Интересной работой и неожиданным материалом. Когда я рассказал в Комитете по культуре про «Человека-амфибию», мне ответили: «Там же море! Это как?». А я: «Обыкновенно. У нас оркестр будет сидеть на плотах, нальем воды в оркестровую яму, иногда она будет выливаться, и мы первым рядам выдадим пляжные костюмы». Поверили. Когда заговорил о «Плахе» Айтматова, воскликнули: «Нереально: этот материал не сделать». А вышло, что мы снискали этим спектаклем те колокола, что бьют в минуты торжества.

— Всегда ли вы себя чувствуете сильным лидером?

—  Что вы? Я — самый ленивый человек на планете Земля. Все силы направляю на то, чтобы победить лень.

— И у вас не бывает страхов, отчаяния, депрессии?

— Этого не может быть никогда: я по жизни должен быть победителем. Когда учился в институте культуры, мой однокурсник Витя Шендерович, тот, что придумал на телевидении передачу «Куклы», сказал: «У Чихачева одна проблема — полная полноценность». Что бы ни случилось, какая бы мокрая подушка по утрам ни была, никто ни о чем не догадается и в мою внутреннюю жизнь не войдет: это табу. У каждого должны быть островки, где ты только сам с собой. В театре говорят, что я цербер, тиран. А у меня, как и у всех, есть и сила, и слабость. Я совсем не железный.

Наталья САВВАТЕЕВА

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.