А почему бы не поправить Баха?

Тарас Буевский, как Протей, един во множестве лиц. Его многогранность удивляет. Кто он? Ху­дожник, драматург, поэт. Возможно, эти таланты смешались и соединились только для того, чтобы разжечь музыкальные фантазии композитора. Но и в музыке Тарасу не хватает воздуха и он, испытывая стеснение, работает в разных жанрах.

 — Когда я изучал вашу биографию, меня смутил один факт: вы одновре­менно каким-то образом учились у двух совершенно противоположных персонажей — Тихона Хренникова и Эдисона Денисова, которые не всегда были в добрых отношениях. Как вам удалось? Вы специально так выбрали или это случайность?

— Когда я учился в консерватории, Денисову не давали преподавать композицию, только оркестровку. Поэтому я к нему ходил неофициально, и эти уроки мне дали очень много.

 — Годы в консерватории вы вспоминаете с душевным трепетом или с каким-то отторжением?

— Я думаю, что у многих людей учеба в вузе оставляет самые теплые вос­поминания. Конечно, Московская кон­серватория — это особый вуз в моем понимании. Тем более что я еще там заканчивал аспирантуру. Это хорошая школа жизни. Там даже стены учат.

— У вас много музыкантов в семье?

— Папа — композитор, мама — пианистка.

— Дома стояло пианино или рояль?

— Рояль стоял всегда, и деваться мне было некуда. Тем белее, что мама еще и преподавала.

А когда у вас появились первые ваши композиции, сочинения?

— Как только я начал заниматься музы­кой, тут же мне захотелось что-то такое добавлять в те произведения, которые я видел, когда начал ноты читать, — это страшно раздражало маму. Допустим, какая-то полифоническая пьеса Баха, и я ей говорил: «Мама, здесь же еще можно столько к этой теме добавить!» «Ну, ты наглец, ты что говоришь, безоб­разие!» Это были детские такие первые импульсы.

— То есть у вас совершенно клас­сическая основа?

— Ну, в общем да. Что такое авангард сегодня? Я имею в виду как течение. Это просто хорошая музыка, наверное, это не так, как в 60-е годы. Это мое мнение, я могу ошибаться.

— Я снимал фильм об Кшиштофе Пендерецком, который признался мне, что как-то не узнал свою музыку, напи­санную тридцать лет назад, поскольку он совершенно отошел от авангарда и перешел к классической форме.

— Может быть, это легкое кокетство, как можно не узнать музыку, тем более ту, которую знает весь мир.

У вас разная музыка, мне было очень интересно слушать вашу цер­ковную музыку и те произведения, где играла на саксофоне Вероника Кожухарова. У вас романсы, хоры, все-все разное. А что вы считаете наиболее для себя интересным?

— Мне интересно все. Но по большому счету не важно, какие ноты написаны, важно, что за этим стоит, моя позиция. Поэтому мне интересны и романсы, и песни написать, и музыку, которую можно назвать авангардной.

— Вы создали партитуру для боль­шого симфонического оркестра, 120 минут оригинальной музыки, в качестве сопровождения фильма Эйзенштейна «Генеральная линия» 1929 года. Это очень необычная вещь, критика назвала это выдаю­щимся событием.

— Это заказали в Германии к столетию Эйзенштейна. Это было живое исполне­ние и одновременно запись в студии, и диск вышел. Это очень интересный опыт, необычный. Удивительно интерес­но смотреть, когда показывают фильм с живым оркестром и в оперном театре во Франкфурте-на-Майне.

— Я фрагмент видел, оторваться невозможно.

— Это очень специфический фильм, тема — восстановление колхоза в Пен­зенской губернии. Вы можете себе представить это сегодня.

— Пожалуй, вы первый, с кем я сталкиваюсь из композиторов, кто пишет музыку к старым фильмам, которые были сделаны 80 лет назад. Их было восемь или девять?

— В общей сложности десять.

— Очень интересная была работа о Веронике Полонской «Последняя лю­бовь Маяковского». Это не так типич­но для современных композиторов.

— Композитор в кинематографе, в общем-то, человек несколько зависи­мый, так же, как и актер, потому что есть такие предложения… И начинаешь настраиваться и любить этот материал. Я посмотрел ряд фильмов и открыл для себя целый мир немого кино. У нас же были гениальные актеры — Федор Ники­тин — я не знал о его существовании, это просто великолепный актер.

— Вы любите такое совмещение: экрана и музыки?

— Я люблю с видео работать, сейчас как-то этого меньше, больше занимаюсь чистой музыкой.

— У вас нет ощущения, что сегодня 90% музыки к сериалам и филь­мам — очень непрофессиональны.

— Бывают талантливые люди, пусть даже они не совсем профессиональны. Но очень много и случайных. Вообще к музыке сейчас отношение немножко потребитель­ское. Я на телевидении работал, и первое впечатление сильное — режиссер говорит: «О, вот здесь будет музыка. У меня там брак по звуку». Там какой-то вентилятор шумел, и его надо было заглушить.

— Но вы еще и оперный композитор.

— Ну да, теперь можно и так сказать.

Вот, недавно, была премьера оперы «О вреде табака».

— Я ее очень люблю, потому что это последняя, вот только-только вышла и, во-вторых, — Чехов, я его обожаю. В ней есть своя особенность — это театр на концертной сцене. Там струнный оркестр, один солист, одна балерина, ударник и рояль с клавесином. Я знаю оперу с ранних лет, у меня мама рабо­тала в оперном театре и я за кулисами провел все детство.

— Любая премьера оперы советско­го композитора в 70-80-е годы была событием, об этом знали и писали рецензии. Почему вдруг это исчезло из нашей жизни?

— Вы же помните, что в 70-80-е годы была радио­точка в любой квартире, и постоянно звучали опер­ные арии, романсы в ис­полнении замечательных певцов, беседы с профес­сиональными композито­рами, писателями. Сейчас же этого нет.

— Я просто пытаюсь сравнивать. Я очень мно­го был в странах Европы, там по-прежнему теа­тры почти всегда полны, маленькие, большие, не важно. Здесь только если шлягеры.

— Там традиция сохрани­лась, не было такого карди­нального слома, как у нас. Я люблю путешествовать по временам как композитор. Возьмем время Бетховена. Представьте себе: идет человек с работы, порядоч­ный семьянин, перед тем, как зайти домой, он покупает новый квартет Бетховена, и вся семья садится и разбирает, что же написал компози­тор. Это реальность, такое было.

— У нас этого не было, но знали имена композиторов. Сегодня имена современных российских компо­зиторов гораздо лучше знают на Западе, чем на родине. И интерес там к русской современной музыке выше, чем здесь. Здесь подавай все то же самое: «Кармен», Верди, Первый концерт Чайковского.

— Раньше великие Моцарт, Бетховен, Гайдн занимали всю нишу музыкальную. Сейчас больше поп-музыка, рок-музыка, так случилось, не думаю, что это будет постоянно, потому что уже люди устали.

— А по каким произведениям вас больше знают слушатели в России: по операм, балету «Джульетта без любви» или по романсам и церков­ной музыке?

— Возможно по хоровым произведе­ниям, поскольку они исполняются чаще, потому что у нас необыкновенно сильная хоровая традиция, много хоров и инте­рес к этому есть.

— Я заметил, что те, кто считали себя авангардистами, ушли в рели­гиозную музыку и вы тоже частично. Церковь как-то реагирует на это? Не предлагали к ним зайти: «Может быть, вы у нас выступите?»

— Пока такого не было, может быть, для церкви это не совсем традиционно, это духовная музыка, для исполнения в концертных залах. Я очень хочу на­писать что-то для службы, но для этого мне нужен контакт, мне надо, чтобы был такой человек, с кем я мог бы войти в это. Мне бы очень хотелось конкретно для церковного хора что-то написать, надеюсь, что это случится.

— Скажите, вот ваша неуемная страсть к работе во многих местах, это потому что сегодня современ­ный композитор не в состоянии содержать себя благодаря доходам от музыки? Вы работали и в театре «Эрмитаж», и на телеканале «Рос­сия» и в каком-то институте.

— Вы помните, наверное, ваш папа мог положить трудовую книжку в Союз композиторов.

— Честно говоря, я не видел трудо­вую книжку моего папы.

— Короче, для оформления пенсии нужен был стаж. Сейчас, может быть, я чего-то до конца не понял, но в реестре даже нет профессии «композитор».

— Как! Исключили?

— Да, если я ничего не путаю, нет такой профессии. Из Консерватории выходят композиторы, а дальше стаж не идет, поэтому приходится где-то работать, может быть, когда-то это поправят.

— У вас в музыке очень часто в оркестре встречаются совершенно неакадемические инструменты. Это откуда у вас? Так слышите, да?

— Желание разнообразить тембр.

— Как вы эти неакадемические ин­струменты называете?

— Так, как они называются, а если нет таких инструментов, можно назвать их по-своему.

— Недавно послушал лекцию мо­лодого композитора Владимира Раннева, в которой он говорил, что «современная музыка нами еще не наслышана, она не отобрана исто­рией, она варится в своем соку, как варились когда-то музыка барокко, романтизма и классицизма. Эта му­зыка создает наши дни». По-моему, здесь есть какой-то смысл?

— Ну, он сказал очень простую вещь, композиторы — наши современники еще живут рядом с нами, и нам прихо­дится самим делать выбор. Это очень трудно. Слушать музыку классических композиторов легче, потому что время уже отобрало для нас самое лучшее. Современника труднее воспринять.

— Вы участвовали во многих очень хороших фестивалях современной музыки, и в Голландии, и в Бельгии, и во Франции, и в Германии, здесь фестиваль «Возвращение» и еще какие-то. Где вы ощущаете себя более востребованным?

— В наших условиях сложнее находиться, чем композиторам в СССР. Я только сейчас понимаю, насколько уникальной была ситу­ация в Советском Союзе для творческих ра­ботников. Они жили на зависть зарубежным в особых условиях. И кстати, появлялись ин­тересные произведения. А сегодня каждый сам по себе, как умеет, так и выплывает, ну что же, выплывает сильнейший.

Владимир МОЛЧАНОВ

Ведущий программы «Рандеву с дилетантом» на радио «Орфей»

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.