Владимир Минин: В начале было слово

Владимир Минин является создателем, художественным руководителем и главным дирижером Московского государственного академического камерного хора вот уже без малого полвека. Где бы ни выступал этот коллектив: в Большом зале консерватории или в обычной общеобразовательной школе, руководитель его всегда остается верен своей миссии по воспитанию будущих слушателей, без которых концертные залы могут опустеть. И, занимаясь просветительской деятельностью, пропагандируя и заново открывая русскую духовную музыку, Маэстро счастлив лишь оттого, что имеет возможность свободно «воплощать свои художественные намерения».

— На концерте 4 апреля, посвященном юбилею Рахманинова, ваш Хор исполнил его Литургию Иоанна Златоуста. Сергей Васильевич, как известно, был человеком нерелигиозным, невоцерковленным. Тем не менее, создал выдающиеся произведения духовной музыки. Как вы думаете, почему он обратился к этому? Это было чье-то влияние? Он ведь очень много общался с Кастальским, со Смоленским, с людьми, которые возглавляли возрожденческое движение в церковном пении.

— Я вспоминаю записку Кастальского Рахманинову, который написал ему, что «эта область (имеется в виду духовная музыка) ждет приложения вашего таланта».

— А почему духовная музыка Чайковского для вас стоит ниже духовной музыки Рахманинова?

— Чайковский не ставил перед собой задачи создать художественное произведение, он гармонизовал церковный обиход. Рахманинов же создал художественные произведения, что вызвало у духовенства отрицательное отношение. Аргументом было одно — «под вашу музыку нельзя молиться». Мне это непонятно, еще древние греки говорили, что сухое слово меньше доходит до сердца, оно ближе к разуму, а слово, которое положено на музыку, проникает прямо в сердце человека. Кстати, Рахманинов предложил исполнить Литургию выдающемуся регенту Николаю Данилину, и в 1910 году в Москве состоялась премьера, которая вызвала бурю восторга у простых людей. А вот церковная критика встретила ее негативно. Рахманинов тогда решил сделать премьеру в Петербурге и попросил исполнить хор Мариинского театра, в котором не было мальчиков, вместо них пели женщины.

— Это были Пасхальные концерты, которые устраивал Зилоти, двоюродный брат Рахманинова?

— Да, а хором руководил, по-моему, Евстафий Азеев, он одновременно был учителем пения в Придворной певческой капелле, и синодальные власти не рекомендовали Азееву исполнять это сочинение. И тогда Рахманинов сам стал дирижировать своим произведением. Жаль, что никто не знает, какие номера составляли этот концерт, потому что одно дело литургия в церкви, и совсем другое — в концертном зале.

— Вы ведь тоже исключаете некоторые номера, почему вы это делаете?

— Да, я исключаю обиходные номера, из двадцати мы поем пятнадцать. А обиходные номера, за исключением одного -сольного «Сугубая ектения» — мы все исключаем. Потому что для того, чтобы слушать литургию, как в церкви, не надо приходить в концертный зал, надо идти в церковь. А концертное исполнение предлагает только художественные номера, и не копирует церковную службу. В церковной службе хор является одним из слагаемых, потому что там на человека воздействует архитектура, живопись, театральное действо, наконец, свет и запах ладана. И хор — это одно из слагаемых этого действа. А в концертном зале хор один на тарелочке с голубой каемочкой.

— Я вот не могу понять почему, по мнению священнослужителей, музыка мешает молитве? Кто знает, что приятнее Господу слышать: литургию Рахманинова, или эти бесконечные молитвы, исходящие от совершенно разных людей?

— Вот это для меня остается камнем преткновения. Это невозможно декретировать. Кто может сказать: я в этот момент должен делать это, а в этот -то. Вообще, церковные хоры сегодня в большинстве своем — это маленькие ансамбли. Они поют ни шатко, ни валко и не оказывают никакого музыкального воздействия на паству. Я вспоминаю свои послевоенные впечатления в Питере в Церкви Николая Угодника. Меня привел туда солист хора Свешникова Федор Данилович Мамонтов и он пел «Ныне отпущающи». Вот там был замечательный хор. Меня проняло до мозга костей! И еще одно гигантское впечатление в Киеве во Владимирском соборе: потрясающий хор, потрясающий дьякон двухметрового роста косая сажень в плечах и он читал Часы и потом делал Оглашение перед «Вечной памятью», и когда он добрался до си-бемоля наверху и потом хор грянул «Вечное», знаете, просто мурашки по коже! И наконец, в Троице Сергиевой Лавре, празднование 600-летия Куликовской битвы, архимандрит Матфей.

— Это был известный руководитель хора.

— Какой регент, вы знаете, это же просто до слез! Это конечно ничего общего не имеет с теми высказываниями, что под эту музыку нельзя молиться. Ничего общего.

— А вы сегодня пробовали разговаривать с иерархами Церкви на эту тему? Ведь они очень прислушиваются к вам, вы награждены столькими церковными орденами!

— Сложившаяся эстетика настолько закостенела, что любое слово против будет восприниматься как кощунство.

— Вот вы все время подчеркиваете, что в вашем хоре вы воспитываете не хористов, а артистов.

— Да.

— Но ведь в древнегреческих пьесах хор никогда не был персонажем, он некое общественное мнение. Вот как вы это совмещаете? Хор произошел от толпы, древнегреческое слово « χορός» означает толпа. А вы воспитываете артистов.

— Знаете, вот есть некоторые хоры, где вы видите, что певцы стоят на сцене и поют слова, но глаза их не здесь.

— То есть он не понимает, что он поет?

— Он не проживает то, что поет. Он поет оболочку слова, а не смысл его. А так как «вначале было слово», то надо петь его смысл, а не оболочку.

— Вот у вас очень много молодых артистов. У них совершенно другое образование, другое восприятие жизни, другое воспитание, чем у более старших поколений, вот они понимают то, что поют в церковных произведениях обращаясь к Господу? Как вы сами это ощущаете?

— В этом и есть моя задача, чтобы они проживали то, что исполняют. Я твердо уверен, что если даже кто-то не понимает до конца философию данного произведения, он проживает настолько, насколько я сумел его убедить, сумел ему внушить смысл данного произведения. И если зажглась вольтова дуга между сценой и залом, значит сумел.

— Владимир Николаевич, вы в такой потрясающей форме и вам в будущем году исполняется девяносто лет. А сколько же лет хору?

— 46-й год пошел хору.

— Вы все время говорите, особенно в последнее время, что сегодня, в 21 веке, хор должен быть современным, то есть отвечать каким-то нашим реалиям, и консерваторов это коробит. А мне очень нравится. У вас в некоторых программах соседствует Бах и Битлз. Вы это делаете на потребу публике, или вам самому интересно?

— Конечно, самому. Вот, например, была такая песня «Fragile» Стинга. Потрясающая песня. Я терпеть не могу современную «попсятину» — органически не принимаю. Хотя если взять мою молодость, когда мне было 16 лет, «Серенада солнечной долины» — это же было море наслаждения! На Поварской улице был кинотеатр «Первый». Туда можно было приходить и сидеть сколько угодно сеансов. И когда в 44-м или 45-м вышла «Серенада солнечной долины», мы по несколько сеансов смотрели, потому что это было высочайшее искусство эстрады. Поэтому, я думаю, что сегодня, в XXI веке, в концертный зал приходят не только 60-летние, но и 20-летние. И надо отвечать на их запросы. И не ответишь той музыкой, которая нравилась нашим бабушкам. Сегодня наряду с этой песней Стинга, мы поем Канчели «Amao Omi» для хора и четырех саксофонов — музыка экстра-класса. Слушателям, особенно в отдаленных городах, уже обрыдла попсятина и они все чаще приглашают нас.

— Вы славны, прежде всего, тем, что русскую, ранее запрещенную духовную музыку вывели на мировой уровень, познакомив с ней весь мир и всю Россию. Но я обратил внимание, что в вашей библиотеке много западных композиторов: и Россини, и Перголези, и Вивальди, и, по-моему, даже «Stabat Mater» Пендерецкого я видел. Вас интересует церковная музыка разных конфессий?

— Если все время черпать воду из одного колодца, я думаю, что он вскоре замутится. Поэтому надо рыть другой колодец. Так и в музыке: если ты все время занимаешься одним направлением, ты невольно придешь к штампу. А музыка западная, кстати говоря, католическая доставляет огромное удовольствие. Ведь музыку православную петь очень трудно, потому что она без сопровождения, а католическую проще — в ней есть сопровождение: либо фортепиано, либо оркестр, то, что я называю паровозом, а мы вагоны.

— Да и выражаясь вашими словами: «Всякое искусство -это сгорание свечи… сгорание чего-то с тебе самом». То есть вагоны должны сгореть ради тех, кто пришел в зал сегодня!

Владимир МОЛЧАНОВ

Ведущий программы «Рандеву с дилетантом»

на радио «Орфей»

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.