Погружение в культурную жизнь

В чем секрет педагогического мастерства для музыкантов-исполнителей? Исторический опыт лишь констатирует, что чаще всего встречаются выдающиеся исполнители, которых педагогика не увлекает, и педагоги-музыканты, мастера высочайшей пробы, знатоки своего дела, чувствующие себя артистами в классе. Пианист Валерий Пясецкий, Заслуженный артист России, профессор Московской консерватории и директор Центральной музыкальной школы, скорее, из второй категории. Таких называют «педагог от Бога». Более 120 раз его ученики становились лауреатами практически всех крупнейших юношеских конкурсов. Чему и как учить сегодняшних юных музыкантов, если приходя в класс, они ставят на пюпитр вместо нот ¡Раd(ы)?

 — Я знаю, что вы учились у выда­ющегося педагога Анны Даниловны Артоболевской. Чему она вас учила? Можно ли это сравнить с тем, что происходит сегодня?

— Вы знаете, такой термин, как «учи­ла», не подходит, наверное. Это было общение, причем на все темы сразу. Как она говорила, «погружение в му­зыку». Вместе с музыкой это была и живопись, и поэзия, и литература, в широком смысле. Это было погружение в культурную жизнь. Я даже не помню, как я научился на рояле играть, как я ноты узнал, это было на каком-то подсознательном уровне. Там всегда было огромное количество детей и их родителей. Популярность у нее была феноменальной, просто что-то не­вероятное. Даже очереди в подъезде стояли, чтобы попасть к ней в квартиру. У нее была маленькая двухкомнатная квартира, в которой она жила со своей старшей сестрой Ольгой Даниловной.

— Я очень хорошо помню, как в доме Композиторов в Старой Рузе, на балконе, всегда летом сидела Елена Фабиановна Гнесина. И все ее очень побаивались и подходили с низким поклоном, а Артоболевскую все обожали. Такая была разница между этими двумя гранд-дамами.

— Да, ее никто не боялся, это дей­ствительно было обожание. Я вообще не помню, чтобы она голос повысила или была чем-то недовольна. Ей что не играешь, все хорошо. Она всегда звонила домой моему отцу: «Вовочка, это победа! Это победа!». — «Как играл, Анна Даниловна?». — «Гениально! Это потрясающе просто!»

— Вы говорите, что Артоболевская погружала своих учеников в куль­турную жизнь, и даже разучивала с вами в возрасте шести лет и читала по ролям «Евгения Онегина». А сей­час ходят ли студенты консервато­рии в музеи, читают ли книги?

— А зачем, у них есть интернет. Они уже в консерваторию приходят и вместо нот ставят ¡Раd. Это сумасшествие.

— Но вот к чему это приведет?

— Я считаю, что это уже приводит к какой-то потере духовности, потому что ноты должны быть на бумаге, так же как и книги должны быть матери­альными: взять, потрогать, странички полистать. Нельзя смотреть репродук­ции живописи на экране, надо ходить и видеть их живьем.

— Я могу тоже пример привести. Мой старший друг, хирург, всю жизнь пре­подавал на Курсах усовершенствова­ния врачей и ушел оттуда. «Больше не могу. Они ходят не в «анатомичку», а смотрят в интернете, как делают операцию. Они не режут больше для тренировки». Представьте, как они будут нас оперировать? Он ушел, по­тому что это его школа, и ему стыдно.

— Так же вот эти все вебинары, занятия с учениками на расстоянии. Японцы это придумали, когда ты сидишь, играешь на рояле, например, в Москве, а в Японии на тебя смотрят педагоги. Наверное, интересно, но, по-моему, несерьезно это все. Мне когда-то сказала Марина Яшвили, что звукоизвлечение невозмож­но по-другому показать, если не подой­ти к ученику и на плече, дотронувшись, нажать. Сейчас невозможен тактильный контакт — это катастрофа. А на Западе только с разрешения родителей можно тронуть ученика. А как иначе научить? Ты хоть сто раз скажи, объясни, но пока че­ловек не почувствует, как, он не поймет.

— А как вы развиваете своих уче­ников, помимо того, что они все играют хорошо?

— Я уже практически никого не раз­виваю, потому что у меня на сегодняш­ний день осталось всего три ученика. А раньше я пытался делать так, как делала Артоболевская, и, кстати, вместе с ней ее подруга, с которой они ругались много на зачетах и экзаменах, а в жизни очень дружили — Анаида Степановна Сумбатян — великий педагог.

Так вот, Артоболевская каждую неде­лю давала задания моему отцу сводить меня в Третьяковку, в Пушкинский, в Большой театр. В консерватории и Зале Чайковского я переслушал все, что мож­но, за те годы, пока учился. То же самое я пытаюсь делать со своими учениками. Опять же то, что они читают, хотелось бы как-то корректировать в разговорах с родителями, чтобы это было не про­сто интересное и увлекательное чтение, но все-таки с пользой для расширения культуры человеческой. Без этого не­возможно. Можно сидеть заниматься по двенадцать часов на клавишах, ты выйдешь оттуда, и не будешь понимать, о чем ты играл.

— А что вы скажете об азиатской школе фортепиано? Они играют одинаково потрясающе быстро, ни одной ошибки, но ни капли души.

— У них есть фантастическая работо­способность, которой нет у нас, к сожа­лению. Им скажешь заниматься десять часов, они будут, и для них это абсолют­но нормальное состояние. Они очень податливы, если с ними заниматься. У меня сейчас есть один мальчишка из Ки­тая, он на лету схватывает, про пальцы я просто не говорю, он может играть, как угодно, справа налево, сверху вниз, вообще нет пределов. Кстати, многие наши педагоги, которые уехали в Китай, занимаются там с детьми и показывают колоссальные результаты.

— Я помню, когда у вас было боль­ше пятидесяти победителей, лау­реатов первых премий. Вам было тридцать семь лет, когда Мацуев выиграл Одиннадцатый конкурс.

— Мацуев был один из первых. Это по­трясающий парень, конечно! Он приехал в девятый класс ко мне. Никогда не забу­ду телефонный разговор. Это было часов девять вечера: «Валерий Владимирович, это Денис Мацуев говорит», — там: как дела, привет, что, откуда, как. «Что ты играешь?» «Ну, сейчас концерт Чайковского играю», и еще и еще. Ну, вообще за два года он просто горы своротил, он из тех, у которых есть совершенно феноменальный комплекс, который больше я никогда не встречал. А про руки я вообще не говорю. Ему никогда не надо было повторять два раза. Мало того, у него уже тогда было совершенно уникальное качество — пройденную раз пьесу — это может быть и концерт Чай­ковского, и миниатюра, не зависимо от размера, — ему никогда не надо было ее учить по второму разу даже через три- четыре-пять лет. Вот один раз прошел — все. Потому что очень часто встречаешь, что проходишь что-то, а через два года надо повторить человеку, и он прихо­дит, как заново, и ты ему все говоришь приблизительно то же самое. Потом у него есть феноменальное качество — он живет на сцене. У очень многих, и у меня в том числе, есть какой-то страх, его никто не отменял, и когда ты выходишь на сцену, то теряешь половину того, что ты можешь. И ты это понимаешь, это, конечно, очень неприятно, я поэтому перестал играть.

— А я все думал, почему вы такой замечательный пианист, и вдруг бросаете этим делом заниматься и уходите в педагогику, причем не просто профессором консервато­рии, там можно ассистенту что-то передать, можно уехать куда-то, не надо каждый день бегать туда, а директором ЦМШ. Там все-таки еще и хозяйством надо заниматься. Скажите, может, вы ушли, потому что выглядели хуже на фоне ваших учеников?

— Конечно, было, и много раз я себе за­давал вопрос: «Что мне там делать, если там есть тот же Мацуев?» И потом я не смог преодолеть это состояние стресса при выходе на сцену, и связанные с ним потери. Они у всех есть, естественно, но у кого-то их больше, у кого-то меньше.

— У меня ощущение, что вы не со­знательно готовите своих учеников к чемпионству, вы просто пытаетесь делать из них хороших пианистов. Но есть педагоги, и вы их знаете, которые сознательно готовят своих учеников на победу в конкурсах, а этих конкурсов не меряно.

— Понимаете, у меня очень много детей, которые играли много раз и на разных конкурсах, но видит Бог, я никогда не был инициатором этого, я вообще не люблю конкурсы, потому что очень хо­рошо знаю, что это такое. Это тяжелое дело и для детей, и для педагогов, и для родителей. Я как-то раз на выступлении своего ученика на конкурсе случайно посмотрел на свою руку, она лежала на колене и тряслась крупной дрожью. И я понял, что это может плохо кончится, потому что тот стресс, который испытывает педагог во время выступления своего ученика, — это страшное дело. Это врагу не пожелаешь, когда ты сам на сцене, ты как-то еще можешь что-то исправить, но когда ты это слушаешь, и уже ничего не можешь — вот это ужас.

— А скажите ваши воспитанники, которые стали «звездами», они с вами общаются или только о вас в интервью говорят: «мой любимый учитель» и тому подобное?

— Нет, вы знаете, с Мацуевым мы постоянно встречаемся, и я ему очень благодарен за то, что он помогает мне сейчас, когда я стал заниматься административной работой. Но многие практически не бывают здесь, некото­рые вообще уехали. Так что нет, нельзя сказать, что они не приходят, потому что они не хотят, я думаю, что просто это невозможно, к сожалению, в силу своей загруженности.

Владимир МОЛЧАНОВ

Ведущий программы «Рандеву с дилетантом»

на радио «Орфей»

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.