Подвиг юродства представляет собою одно из ярких явлений русской религиозности.
Следует различать юродивость органическую, то есть слабоумие, или недоразвитость 
от юродства мистического, которое включает в себя два типа. Первый - «блаженненький», 
которого чтит и жалеет русский народ. Это промежуточная ступень между органическим 
юродством и юродством внутреннего, духовного порядка. (Николка - юродивый в «Борисе Годунове», - 
плачущий оттого, что мальчики отнимают у него копеечку, обирают его,- и сейчас вслед 
за тем обличающий царя во Имя Богородицы).
Второй тип - юродство как мистический путь, как сознательно и добровольно взятый 
на себя мученический подвиг, вырастающий из глубинной потребности души. Главная особенность 
мистического пути юродства, в чрезвычайной и высшей мере отречения гордости и себялюбия. 
Это подвиг смирения. Юродивый берет на себя роль актера, но, играя, он поучает. 
Все его действия имеют иносказательный смысл, лишь позже понимаемый людьми. 
Слова его подчас блики прозреваемого им будущего. Исполненный душевного благолепия, 
он облекается в убогие ризы Христовы.Именно такова была душа юродивого Христа ради, 
Ивана Яковлевича Корейши. 
В записке к Митрополиту Филарету он подписался «студентом хладных вод». 
После бесконечных страданий, борений и побед, этот подвижник на склоне лет сам себя считает 
всего лишь скромным «студентом» духовной жизни. 
Да и вся жизнь его - распятие ветхого Адама своего -ради воскресения во Христе!
(из статьи Е. Беленсон «О юродстве во Христе». Журнал «Путь» №8, 1927 год, Париж)

МАТРОССКАЯ ТИШИНА
Московское захолустье в начале XIX века мало чем отличалось от других российских городов, разве что Царь-пушкой, которая не стреляла, да Царь-колоколом, который не звонил. Еще на центральных улицах народец кое-какой шнырял туда-сюда, а уже на окраине — к примеру, в Сокольниках — тишь да гладь, да Божья благодать. И улица, которая станет центральным местом нашего рассказа, с петровских времен так и называлась — Матросская тишина. Обыватели этого околотка вставали с восходом, ложились на закате, мало кого днем, особенно в будни, можно было встретить прохаживающимся. Ворота заперты, окна закрыты, занавески спущены. Весной даже слышно, как почки на деревьях лопаются. Что-то таинственное было в этом сереньком безмятежном мирке. На всю улицу, а длина Матросской тишины была и остается всего одна верста с третью, находилось четыре масляных фонаря, и те освещали только столбы, на которых они были установлены. Полагался также один будочник, который днем сидел на пороге своей будки и тер табак, а ночью, если не спал, то постукивал в чугунную доску и временами кричал во всю глотку: «Пос-мат-ри-ва-й!»… хотя некому было посматривать и не на что.
— Если ты так будешь орать, — возмущался один обыватель, — я к квартальному пойду. Всю ночь спать не даешь!
— Приказано, — отвечал будочник, — чтобы как можно кричать. Мало ли тут непутевого народу.
— Ты вот тут глотку драл, а в переулке извозчика грабили, что ж ты не подошел?
— Так я же будку охраняю!
— Кому нужна твоя будка, кто ее унесет?!
— Да, кто ж его знает. Пос-мат-ри-ва-й!
На улице еще со времен Петра I была построена парусная фабрика, которая в 70-х годах XVIII века была переделана в Екатерининский Матросский богадельный дом. В эти же годы на другой стороне был основан Смирительный дом для «предерзостных»(1). Еще в то время целый квартал занимали здания казарм Гренадерского саперного батальона Его Императорского Высочества Великого Князя Петра Николаевича. Чуть позже в 1809 году рядом со Смирительным домом появился Московский доллхауз(2) -ныне Преображенская психиатрическая больница. А также на улице располагались еще несколько частных дворов. В общем, прескучное, можно сказать, место — улица печали и скорби. Знай себе, пос-мат-ри-вай.
Для характеристики того общества хочу привести уникальную запись, сделанную Денисом Ивановичем Фон-Визиным в Духов день в 1781 году в Ильинской церкви села Черкизово, которая ниже станет апофеозом нашего повествования. Вот текст, записанный за иереем: «Вчера был праздник — Троицын день. Вы, духовные дети мои, все были у обедни. Сегодня Духов день. а собралось вас гораздо меньше, чем вчера. Отчего, например, ты, Сидор Прокофьев, пришел, может быть, и с умиленным сердцем, но с разбитым рылом? Отчего и ты, Козьма Терентьев, стоишь, выпуча на святые иконы такие красные и мутные глаза? Да посмотрим и на жену твою — Евдокию: отчего она теперь всю обедню продремала? О, духовные мои дети, начиная от старосты Егора Фомина, до последнего бобыля Каряги, как вчерашний праздник проводили? Из тысячи душ, едва триста не походили на скотов бесчувственных. О горе, окаянству вашему!..»
17 октября 1817 года в пределы этого московского захолустья вторглась телега, запряженная мерином на трех ногах (четвертая была сломана), и, подъехав со стороны Покровского-Рубцово, остановилась около будочника в начале Матросской тишины.
— И куда же ты свою скотину, на убой что ли гонишь?
— Да нет, имею предписание сдать умалишенного в Московский доллхауз.
— А умалишенный — это стало быть ты?
— Умалишенный под рогожей лежит.
Будочник приподнял рогожу.
— У-у-у, страшенный какой! А не укусит?
— Нет, он смирный.
— Тогда зачем связан весь?
— Это начальство его связало, по предписанию.
— В доллхауз говоришь, вон он в конце улицы, справа. Только тут проезд закрыт, еще со времен Петра I, дабы не нарушать шумом телег покой отдыхающих матросов. А потому, мил-человек, езжай ты чуть левее, выйдешь на Стромынку, поверни направо, а там около версты будет до Матросского моста через Яузу. Перед ним поверни опять вправо, и вот как есть, уткнешься в свой доллхауз. Ну, давай, с Богом. — И, набрав побольше воздуха в легкие, заорал что есть силы в догонку. — Пос-мат-ри-ва-й.
Лошадь, испугавшись, рванула в сторону, птицы, какие есть, вспорхнули к небу, а саперы ближнего батальона выскочили на плац, приняв этот рев за сигнал к построению!
— Убить этого будочника надо! — сказал с возмущением подполковник Сазонов.
— Вы только прикажите, Ваше Превосходительство. Мы в миг под его будку пороху подсыпем!
— Всыпать ему надо, только не пороха, а в морду. Так орет, что даже за заставой собаки выть начинают.
В этот день обитатели Матросской тишины даже не подозревали, что с появлением нового «умалишенного» Юродивого Ивана Яковлевича Корейши, который станет такой же достопримечательностью в Москве, как Кремль или Храм Василия Блаженного, их улица на многие десятилетия будет самой известной и многолюдной в России. И тут уж, как не посматривай, за всеми не углядишь.

РАСПЯТИЕ ВЕТХОГО АДАМА
Родился Корейша 8 (21) сентября 1783 года в Смоленске в семье священника. Будучи ребенком одаренным, он сразу поступил во второй класс училища, а вскоре был переведен в Смоленскую духовную гимназию. И, окончив ее, поступил в Духовную академию. Преподаватели отличали кротость его характера, любознательность, правдивость и основательность суждений. Основные науки, которым он отдавал предпочтение, — это богословие, латынь, греческий язык и толкование Священного писания. Несмотря на любовь к нему товарищей он все же предпочитал ребячьим забавам чтение свято-отеческой литературы и уединенные занятия. За что приобрел репутацию анахорета. Закончив обучение, Корейша отказался от священнослужения и стал преподавать в училище. Но это поприще было временным, душа томилась в ожидании призыва. Наконец, он услышал этот голос, и в 1806 году в мае прервал внезапно урок на полуслове, закрыл книжку и вышел из класса. Дети только увидели в окне исчезающую вдалеке фигуру своего учителя. А он, ни с кем не попрощавшись, без вещей, без денег, отправился паломником по святым местам. За три года скитаний он посетил Соловецкий монастырь, Киево-Печерскую Лавру и Пустынь Нила Столбенского. Живя везде иноком, остался под большим впечатлением от строгости монашеской жизни. Наконец он вернулся домой и поселился в заброшенной бане за огородами, где нашел себе желанное уединение и начал свой путь аскетического существования. Городская молва быстро наделила его репутацией юродивого. Сначала он безропотно принимал всех приходящих к нему за советом и духовным напутствием. Но вскоре его стали утомлять обращающиеся с бытовыми суетными вопросами. И он решил ограничить поток праздных ходоков, повесив на дверях своего жилища объявление о том, что принимает к себе не входящих, а вползающих на четвереньках. Но все же это вынужденное «глумление» не остановило жаждущих общения с провидцем. И он для обретения полной духовной свободы уходит в затвор и поселяется в лесном шалаше. Его видели спящим на земле, ходящим в мороз босиком, питающимся только хлебом, смоченным в снегу или родниковой воде, одетым круглый год в одну холщовую рубаху. Так Иван Яковлевич, смиряя плоть, укреплял дух. Скрывая место своего обитания, он все же иногда появлялся в деревнях, когда здоровью кого-нибудь из жителей угрожала серьезная опасность.
По существующим преданиям, в своих прогнозах юродивый никогда не ошибался. Накануне 1812 года он предсказал войну с Наполеоном. А после войны обличал смоленских чиновников в расхищении ими 150 тысяч рублей, отпущенных на восстановление разрушенного города. Однажды на центральном бульваре он остановил главного казнокрада словами: «Что ты спесивишься? Ты награжден за смерть — десятки повымерли», — и показал на орден, висевший на нем. Такая выходка оскорбила сановника, и до решения суда правдолюбца посадили в тюрьму. Надо сказать, что суды в то время мало чем отличались от сегодняшних. И, несмотря на многочисленные протесты горожан, суд постановил изолировать сомнительного пророка, и, приняв во внимание его отшельнический образ жизни, признать невменяемым, и на основании указа Смоленского Губернского правления от 4 (16) февраля 1813 года направить в городскую больницу. Горожане негодовали и, вопреки строжайшему запрету властей на посещение юродивого, проникали любыми способами в больницу, чтобы выказать сочувствие «пострадавшему за правду». Репутация пророка, обличителя мздоимцев и казнокрадов росла все больше и больше. Ропот негодования против властей не умолкал. И, наконец, указ о не допуске посетителей к Корейше был отменен. «Проблема Корейши» на несколько лет стала ключевой для губернского начальства. Масло в огонь подлил еще один богатый и именитый петербургский чиновник. В Смоленск он приехал с инспекцией. Ему приглянулась дочь местной купеческой вдовы. И хотя он был в возрасте, все же сделал предложение, сказав, что венчаться непременно будут в Петербурге. Мать невесты решила спросить совета у блаженного: «Будет ли счастье в этом браке?» Ответ Корейши был коротким: «Не верьте ему, он женат и у него двое детей!» Подобное разоблачение привело «жениха» в ярость, и он решил жестоко расправиться с «огородным пророком». Использовав свое служебное положение, он подал петицию о том, что в инспектируемом им городе находится буйный помешанный, представляющий опасность для населения, за действиями которого не осуществляется должного надзора. Далее он предлагал изолировать умалишенного в соответствующем учреждении.
Держать Корейшу в обычной больнице более не представлялось возможным, а психиатрической в Смоленске не было. И, добившись свободного места в Московском доллхаузе, Ивана Яковлевича в октябре 1817 года туда и отправили. Опасаясь возмущения горожан, все проделали ночью. Юродивого связали по рукам и ногам, и бросили на телегу, как мешок с картошкой, прикрыв сверху рогожей. Человеку, не лишенному эмпатии, не трудно представить себе страдания Корейши, который связанный, лежа на мокрой соломе (ему приходилось справлять нужду под себя), ехал четырнадцать осенних холодных ночей, тупо глядя в прореху рогожи, и смиренно творил Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных». Наконец, вот он доллхауз — Голгофа для Корейши.
Вот как описывает свой первый день в нем сам Иван Яковлевич: «.17 октября взошли в больницу. Возчик мой передал обо мне обвинительный акт и в тот же день по приказу строжайшего повеления меня опустили в подвал, находящийся в женском отделении. В сообразности с помещением дали мне прислугу, которая по сердолюбию своему соломы сырой пук бросила, говоря: «Чего ж ему еще? Дорогой и этого не видел. Да вот еще корми его всякий день, подавай воды с хлебом, а в бане жил, чего ел? Погоди, я сумею откормить тебя — у меня забудешь прорицать!»» Ко всем прочим мучениям блаженного приковали цепями к стене. И это не миф о Прометее, это реальность российской жизни! «Новаторский» метод лечения! Вот она — «пропасть для свободных людей».

СТУДЕНТ ХЛАДНЫХ ВОД
Жизнь в подвале «безумного дома», полную лишений и истязаний, сам Иван Яковлевич воспринимал как высшую божью награду и путь к еще большему смирению. К тому же, где бы еще несчастные больные, оставленные родственниками и обществом, нашли бы такого молитвенника и попечителя об их нуждах. И где бы общество того времени нашло такого обличителя и врачевателя греховных язв. А чудеса не замедлили себя ждать. Уже на третий день пребывания Корейши в больницы смотритель Боголюбов решил спросить Ивана Яковлевича о своей больной дочери, но тот, не дожидаясь вопроса, ответил вошедшему: «Ох, больно, жалко! Ох, корь, корь — три дня помечется, повысыпет — на третий день здоровье». Диагноз был подтвержден врачом, правда, выздоровление наступило на девятый день. Затем Боголюбов столкнулся с еще одним чудом провидца. Позвав к себе в палату, Корейша заявил ему: «Прими странника в дом». К вечеру подъехал посетитель, назвавшись братом блаженного. Корейша, находясь в подвале, тут же почувствовал приезд брата и начал стучать в дверь и звать его по имени. Дежурный служитель рассказал об этом случае близким, а те разнесли по всей Москве новость о провидце, что вызвало большое любопытство, и на Матросскую тишину потянулись толпы людей. Надзиратель, быстро почувствовав выгоду, стал пускать посетителей с черного входа, взимая с них определенную мзду. Среди любопытных оказалась и жена московского генерал-губернатора Д.В. Голицына. Задав несколько вопросов юродивому, она была поражена точностью его ответов. Естественно, ее не могло не возмутить ужасное содержание больного. Благодаря своему влиянию Голицына добилась срочной ревизии, которая выявила факты чудовищного беззакония в больнице. Вскоре главным врачом назначили действительного тайного советника и доктора медицины В.Ф. Саблера, а полицейский-смотритель Боголюбов получил отставку.
Одиннадцатилетнее «лечение строгого режима» для Ивана Яковлевича закончилось. С приходом Саблера в 1828 году больница начала преображаться. Был обновлен весь мед. персонал, всех пациентов перевели из подвала наверх и освободили от цепей. Надо сказать, что прежний режим психбольницы походил больше на тюремный с изощренными издевательствами и садизмом со стороны персонала. Печи не топились, разбитые стекла заклеивались бумагой. Больные полураздетые спали вповалку не только в палатах, но в коридорах и на лестницах, меню было из двух блюд: хлеб да вода.
Лечение по описанию главврача Кибальчича состояло в следующем: пиявки к вискам или к заднему проходу, холод на голову, кровопускание, рвотный винный камень, слабительные (белина, сладкая ртуть), прожоги на руках и так далее. Эпоха Саблера стала революционным переворотом в больнице. На каждого пациента завели «скорбные листы» — истории болезни. Появились чистое белье, медикаменты, продукты питания. Больных начали выпускать на прогулки, а также водить в баню. Помимо трудотерапии, был обеспечен досуг (музыкальные инструменты и даже бильярд). На все это требовались большие средства. И тогда предприимчивый Саблер решил узаконить посещение страждущих Корейши. Он ввел официальную плату за вход — 20 копеек серебром. В день
приходили от шестидесяти до ста человек. И в год собиралась значительная сумма -несколько тысяч. Корейше выделили отдельную просторную палату, которая вся по его требованию была увешана иконами. Но сам Иван Яковлевич остался верен своему принципу аскезы. В этой большой комнате он обустроил себе лежбище на полу в углу и очертил его. Эту границу он ни разу не переступил, и другим было запрещено ее нарушать. Кровать, стулья и другая мебель, находящаяся в комнате по его требованию были предназначены для посетителей. В помощь Корейше был специально приставлен прислужник Миронка, который выполнял самые разнообразные поручения. Иван Яковлевич принимал посетителей лежа или стоя. Бедных он приказал пропускать бесплатно, и все приношения от состоятельных людей отдавал неимущим. Однажды в его палате появился император Николай I. Подойдя к ложе блаженного, он спросил: «Почему лежишь, не встаешь?» На что получил ответ: «И ты, как не велик, не грозен, а тоже ляжешь и не встанешь!» Пробыв еще пятнадцать минут наедине с Корейшей, государь вышел пасмурным и взволнованным, правда, распорядился, чтобы на содержание больницы обратили большее внимание.
Вслед за Императором в больницу прибыл известный своим самодурством московский генерал-губернатор граф А.А. Закревский. Потом о его посрамлении говорила вся Москва. Корейша не стесняясь в выражениях, отчитал вельможу, как последнего ямщика: «Где же дураку другими править, коли сам за собою управляться не может? Навешал на себя всяких цац да ходит, распустив хвост, как петух индейский. Дочь вырастил, а кроме стыда нет от нее ничего. Шляется как. Фу ты! Ну ты! Прочь поди!»
Среди других посетителей Корейши были известные люди: историк М.П. Погодин, академик Ф.И. Буслаев, граф В.Д. Олсуфьев, князь А.А. Долгорукий. Не обошли вниманием юродивого русские писатели и публицисты. Образ этого незаурядного человека порою в сатирическом виде появлялся в произведениях Л.Н. Толстого, Островского, Лескова, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Бунина и других. Гоголь, слыша не раз об этом великом подвижнике от своего духовника священника Матфея Константиновского, возможно, смог бы передать облик духовного человека, написать своеобразную икону. Он долго собирался посетить московского пророка, и, наконец, в феврале 1852 года приехал в Преображенскую больницу. Походил какое-то время на морозе вдоль ограды, но, так и не решившись войти, уехал. Возможно, их общение происходило мысленно, и Гоголь получил ответы на мучавшие его вопросы. Придя домой, писатель сжег второй том «Мертвых душ», а через три недели и сам «сгорел».
В конце 50-х годов XIX века все чаще стали появляться в прессе «разоблачительные» статьи о преображенском провидце. Его называли «лжепророком» и «Органоном животного месмеризма». Началась острая полемика, которая продолжается и до сих пор. Корейша стал знаковой фигурой в общественном противостоянии. Но все писавшие о нем, как противники, так и почитатели, сходились в одном, что он не был безумным. Психиатрическое заключение в скорбном листе гласило: «Помрачение на почве избыточного увлечения чтением», своеобразное «горе от ума», как отмечали его биографы.. Подобный диагноз был только у Дон Кихота Ламанчского. Многие писаки называли его шарлатаном, но чтобы увидеть в нем юродивого ради Христа надо самим подняться по Лествице хотя бы на несколько ступенек. В руки подобных щелкоперов попала записка одной дамы с вопросом к Корейше: «Женится ли Х?», а на обороте был ответ: «Без працы не бенды кололацы». Сумасшедшим бредом восприняли в прессе эту бестолковщину и начали, кто, как может острить, после чего «кололацы» стали использовать как синоним «бестолковщины». Но всей этой шушере было невдомек, что Корейша был одним из самых образованных людей в России того времени, и знал множество языков. А фраза «без працы не бенды кололацы» была лишь польской пословицей и в переводе означала: «Без труда не испечешь калача», что было не такой уж бессмыслицей.
Епископ Варнава говорил, что «безумными», «сумасшедшими», «глупцами» «нарекались, начиная с Самого Господа Иисуса Христа, и Его апостолы, и пророк Давид, и многие другие». Архимандрит Феодор (Бухарев), объясняя деятельность Корейши, писал, что он прямо и открыто проповедовать дух Божьей любви среди немощных и грешных людей, погрязших в тягостях житейских нужд, считает делом обреченным. «Так пусть же буду я в глазах людей дураком и безумным, пока, наконец, сами люди не образумятся вести по духовному житейские свои дела, в которые особенно ныне все погружены» — именно так Архимандрит Феодор объясняет юродство Корейши внутри христианской парадигмы.
Иван Яковлевич состоял в прямой переписке с Митрополитом Филаретом, который был о нем высокого мнения и удовлетворял все просьбы блаженного.
Поскольку, по мнению врачей, Корейша не представлял для окружающих никакой опасности, его племянница-диаконица Мария уговорила Ивана Яковлевича подать ходатайство об освобождении из больницы. Но когда разрешение было получено, Корейша вдруг со всем пылом заявил: «Никуда идти не хочу, а тем более в ад!» — так ему виделась мирская жизнь за пределами больницы.

СПАСЕНА БУДИ ВСЯ ЗЕМЛЯ!
К концу жизни известность Корейши приобрела всероссийский масштаб. Из каких только углов не шли к нему паломники в надежде получить исцеление или напутствие в жизни. Старец принимал всех до последнего своего часа. За день перед смертью он перестал давать письменные ответы. Ночью он лег ногами к образам, а утром пригласил священника для соборования и причащения Святых тайн. 6 (19) сентября 1861 года он с усилием принял всех посетителей и вслед последнему поднял руку и отчетливо произнес: «Спаситеся, спаситеся, спасена буди вся земля», после этих слов он умер.
Некрологи о смерти Ивана Яковлевича Корейши поместили у себя все крупные московские и петербургские газеты. Митрополит Филарет, узнав о кончине блаженного, прослезившись, произнес: «Скончался труженик. Помяни его, Господи, во Царствии Твоем». Однако тело старца не могли придать земле в течение пяти дней. Многие обители желали похоронить его у себя. В Покровском монастыре (что на Таганке) даже выкопали могилу. Но-во-Алексеевский женский монастырь в Красном селе, как наиболее близкий к Матросской тишине, предполагал, что право похоронить блаженного предоставят ему. Но на решение Митрополита Филарета повлияла просьба племянницы Корейши Марии, бывшей замужем за дьяконом Церкви Ильи Пророка в Черкизове, похоронить его там. «В течение пяти дней отслужено более двухсот панихид, — пишет современник. -Псалтырь читали монашенки и от усердия некоторые дамы обкладывали покойника ватой и забирали ее с чувством благоговения. Цветы, которыми был убран гроб, расхватывали вмиг. Некоторые изверги даже отгрызали щепки от гроба». Провожать своего любимого Ивана Яковлевича вышла чуть ли не вся Москва. Народ тянулся со всех застав, сливаясь в три потока на Покровке, Мясницкой и Мещанке. Воздух сотрясали причитания: «На кого ты нас сироти-и-инушек оставил, кто нас без тебя от всяких бед спасет, кто на ум-разум наставит?». В приступе экзальтации многие верующие падали в обморок. Матросская тишина вся почернела от тысяч женских голов в траурных платках. Птицы и собаки попрятались по щелям, боясь попасть под этот нескончаемый поток всеобщей скорби, который, уверяют, смял на Стромынке даже жандарма вместе с лошадью. Гроб с телом юродивого вынесли из больницы с черного входа во избежание осложнений со стороны душевнобольных, считавших Корейшу своим благодетелем. Небеса разверзлись от печали, и весь день похорон сопровождался осенним дождем. Дорогу от Преображенской Заставы до Черкизова размыло, и люди шли, утопая в грязи, в которую бросались многие дамы в богатых одеждах, чтобы гроб пронесли над ними. Когда процессия поравнялась с Храмом Преображения Господня, ударил первый поминальный колокол, затем его поддержали и другие ближайшие церкви, и пошло… Зазвонила вся Москва, все «сорок сороков». Наконец, траурное шествие дотянулось до Черкизова. Могила была вырыта с правой стороны от центрального входа Церкви. После погребения над местом вечного покоя выложили из камней нечто подобное гроту, в котором многие почитатели Корейши оставались ночевать. Еще долгое время на могиле служили до двадцати панихид в день, а Ивана Яковлевича почитали как святого. И ныне в день его кончины 19 сентября, когда причт церкви совершает панихиду по Корейше, люди приходят почтить его память.

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Прошло много десятилетий. Дом, в котором я родился и прожил до своего совершеннолетия, выходил углом на Матросскую тишину, в ее начале. В середине прошлого века она оставалась такой же безлюдной, как и полтораста лет назад. Ее так же освещали небольшое количество фонарей, только уже не масляных, а электрических. Они похожи были на шляпы канотье и крепились прямо к проводам, проходящим по середине улицы. Раскачиваясь от ветра, они высвечивали разные тени, среди которых я отчетливо видел не раз знакомую остроносую фигуру в цилиндре и плаще. Она по-прежнему двигалась из стороны в сторону, но так и не свернула во двор больницы. Еще я хорошо помню, что время года было на каждой улице свое. Например, на Второй Сокольнической улице вдоль мелькомбината всегда была осень: желтые листья, прилипшие к мокрому асфальту, промозглый ветер, голые деревья. На улице Николая Гастелло, а также во дворе моего дома можно было увидеть зиму, причем настоящую с сугробами в человеческий рост. А на Матросской тишине была бесконечная весна в самой буйной своей фазе: цвели липы, летал тополиный пух, из-под земли пробивались шампиньоны, и пахло свежестью после первой грозы. Я часто видел вечерами, как от психиатрической больницы по всей улице стелился мягкий теплый свет. Это был свет из прошлой жизни, свет надежды, свет бесконечной любви. Добрый свет издалека.

Андрей НЕДЗВЕЦКИЙ

Примечания:
1 — в 1870-м году был переименован в Московскую исправительную тюрьму, которая существует и поныне.
2 — Доллхауз — перевод с нем. toll — безумный, сумасшедший, нем. haus — дом.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.