Черный театр. Драматургия Николая Коляды. Лирическая песнь о крысах, мышах и дебильных харях

Коляда драматург извест­ный. Как все отлично знают, он если не отец по­стсоветской чернухи, то, как минимум наиболее последовательная ее мать. В этом смысле не так показательны спек­такли по его пьесам, как сами пье­сы, текст в чистом виде.

«Представь себе — загаженная ка­нава… И вот по этой канаве дерь­мо плывет — кусками, ошметками… Полная канава дерьма! А по дерь­му — захлебываясь, вразмашку — рассекает грязная, облезшая кры­са… А на спине у крысы сидит кры­сенок: мерзкий, в струпьях, в ли­шаях, в гнойниках… Вдруг над ка­навой мелькнула крыльями лету­чая мышь — такая же грязная, вонючая, замученная. Крысенок задирает голову и кричит:

«Мама, смотри, ангел, ангел!»

В этом анекдоте, который один из героев пьесы «Рогатка» расска­зывает другому герою, заключена вся метафизика творчества Николая Коляды. Непременное место действия — канава, полная экскрементов,  не экскрементов даже, а просто-таки дерьма. В этой канаве — люди из со­циальных низов- или опустивши­еся, или попросту деклас­сированные. Нахальные, злые кры­сы, остервенело рассекающие плотную фекальную жижу провинциальной России. Живут они, само собой, не так чувствами, как эмоциями — и чем сильнее эмо­ции, тем лучше. Иначе утопят.

Иногда в этом метафизическом пространстве попадаются крысята, которые верят, что залетная мышь из столичных или даже иностран­ных небес — действительно ангел. Взрослые крысы, впрочем, знают цену всем этим романтическим глу­постям и с большим интересом наблюдают за тем, как летучие мыши, сорвавшись в их канаву, медленно утопают в дерьме.

Коляда по первой своей и самой главной профессии — актер. Чело­век, с самой ранней юности на про­тяжении многих лет живущий в те­атре, получает: очень специфичес­кую закалку на всю оставшуюся жизнь. Хороший лицедей тем и хо­рош, что своего лица у него нет, как нет и своего характера, и вообще ничего своего. И гнев, и слезы, и лю­бовь — все изображаемое. Именно актеры знакомы с изнанкой жизни, с самой темной и неприглядной ее стороной — но не через свои роли, а через нормальное ежедневное существова­ние в театре. Подлость, предательство, обман, вероломство не шекспировские страсти, а ра­бочие будни людей театра. Вовре­мя дать подножку, оклеветать, бро­ситься на шею, а потом плюнуть в затылок — в этом многие актеры ви­дят залог благополучной реализа­ции своего таланта. Это не вина ак­теров. Это их беда. Хотя и вина, ко­нечно, тоже, потому что и среди актёров есть и нормальные люди. Уже в названии первого тома сочинений Николая Коляды тянет актерством. «Пьесы для любимого театра» — это в том самом экспансивно-восторженном духе. Люби­мый театр, любимый режиссер, лю­бимый писатель — все любимые, все великие, все гениальные. Как один актер признался в приступе откро­венности: «Любимый пост — Вели­кий. Пока постишься, всем успева­ешь об этом рассказать».

Так вот, всем лучшим в своих пьесах Коляда обязан своему актерству, и всем худшим — тоже ему. Пьесы его насыщены разными словечками, физиологичностью, эмоциональным экстремизмом — все это очень выгодно для актеров. Коляда как актер знает, что акте­ру нужно. Речь персонажей всегда экспрессивна, в простоте никто слова не скажет. Вот типичный пример того, как у Коляды герои разговаривают: «Ах, пардон, ек-макарек, не представилась! Инна Зайцева! Советский Союз! Впер­вые без намордника… Пойдем, вмажем. Спать ляжем. Сопли рас­пустим, никого не пустим» («Мурлин Мурло»).

Все тут, извините, про мать, или про дерьмо, или «про это» — но в самых грубых формах. Скажете, это только так, субстанция речи. Не совсем. Не только субстанция, но и экзистенция. Проще говоря, содержание, сущность. То есть дерь­мо в этой художественной системе — это и просто дерьмо, и окружаю­щие условия, и чуть ли даже не оконечная цель существования ге­роев.

Герои, кстати, сказать, тоже не покрыты стыдливым флером за­гадочности. Герои – средняя провинциальная публика, то, что приня­то называть про­стым народом. Ве­роятно, публика эта сильно осточертела Коляде (который, к слову, сам провинциальный житель и всю эту среду, видимо, знает отлично).

Основной тон существования героев — истерика, зависть, нена­висть, физиологическая мерзость во всех ее видах. Описаны организ­мы — физические и психические, но почти нет душ. Горький тоже про социальное дно писал, но как-то иначе. Дерьмо не становилось там всеобъемлющим символом. У Горького все-таки люди изображе­ны. А у Коляды люди в людях толь­ко иногда проглядывают, для при­дания, что ли, повествованию не­которой оптимистичности. По большей же части это все крысы с «Дебильными харями».

Предел мечты для таких — быть собакой у миллионерши загранич­ной. «Посикаю, покакаю на улке, потом она меня в руках пожулькает — мы довольны обе… Этим блядским собачошкам милли­онерш, — которые по телевизору, я завидую пуще смерти» («Полонез Огинского»).

«Такова жизнь», — скажет нам Коляда. Это, может быть, и так. Но таковая жизнь, будучи таковой, не становится предметом искусства.

Почему простой народ, с кото­рого, собственно, его герои списа­ны, воспринял бы это все как кле­вету на себя? Потому что у челове­ка все равно есть некоторое внут­реннее содержание. Он самому себе кажется лучше, чем есть на самом деле, или хочет быть лучше, или на худой конец хочет казаться. А Ко­ляда рисует их во всей мерзости и физиологичности, объективно, так, как они предстают перед окружа­ющим миром, но почти не ос­тавляет зазора для душевного све­та. Коляда не оставляет места для заблуждений и самообманов.

Есть психология быта — но нет существа жизни. В результате вы­ходит патология. Как говорит ге­рой той же «Рогатки» Илья: «Всем в харю свои гнойники хочу су­нуть». Тут главные слова — всем, в харю, гнойники и свои. В общем, все главное. Чрезвычайно насы­щенная фраза, показательная и для поэтики Коляды и для психо­логии его героев.

Коляда, конечно, писатель до некоторой степени типично российский. Но он писатель Нового времени. Он не певец униженных и оскорбленных, а певец грязных, Во­нючих, злых, завистливых, пога­ных и страдающих.

Почитаешь его пьесы, и получа­ется, что и сам народ поган, и те, кто его не любит, — вдвойне пога­ны, а уж тот, кто про все это напи­сал — про него и говорить нечего.

В общем-то, понятно, почему Коляду смотрят в Гамбурге и про­чих заграницах. Они его не за того принимают. Для них это такой те­атр абсурда. Для них это, может, и театр, а у нас такой театр каждый день, поэтому, думаю, по­пулярности Коляды довольно ско­ро придет конец. Если уже не при­шел.

Ему бы «Санта-Барбару» напи­сать. А он все время пишет о низменном. Например, как один убий­ца жил сразу с двумя женщинами, а потом обеих и бросил. Нет того, чтобы написать о высоком. Напри­мер, как тот же самый убийца жил с двумя женщинами, а потом на обеих женился.

При всем при том Коляда талант­лив. И чувство слова ему присуще (хотя и несколько испорчено обили­ем фекально-генитального мусора), и сами пьесы содержат в себе боль­шой заряд драматизма. Словом, Ко­ляда вполне мог бы преодолеть не­которую свою специфику, создан­ную жизненными обстоятельствами, стать не калифом на час, а чем- то более существенным — но не пре­одолел. Это становится ясно, когда читаешь вторую его книгу — «Пер­сидская сирень» и другие пьесы». Более поздние пьесы Коляды явно слабее. В них нет усилия, работы. Это сплошное словоизвержение, не организованное ни умом, ни вку­сом, ни талантом. Так обычно на­чинают молодые писатели, так в них реализуется страсть к писательству, перерастающая из талантливого графоманства в литературу. Но для драматурга уже состоявшегося это явный откат, если не сказать более определенно.

Одно утешает. Темная стихия, выраженная в пьесах Коляды, у нас еще долго не переведется и в лю­бом случае найдет себе какого-ни­будь певца. Главное, чтоб театр не умер. А он не умрет, потому что — бери любую пьесу Чехова или лю­бой роман Достоевского и ставь себе на здоровье.

Алексей ВИНОКУРОВ

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.