Пробный театр. Драматургия Игоря Вацетиса. Маэстро и свиньи.

В серии «Сегодня на сцене» вышла не­большая книга Сер­гея Юрского с Иго­рем Вацетисом, Если быть точным, полнос­тью все предприятие назы­вается так: «Сергей Юрс­кий. Театр Игоря Вацетиса».

В двух предисловиях Юр­ский объясняет, какой заме­чательный журналист был (есть?) Вацетис, какие он взялся писать замечатель­ные пьесы, как он вдруг пропал из виду — вероятно, умер, а потом вдруг появил­ся — вероятно, все-таки не умер.

О Вацетисе как о персона­же, которого никто не ви­дел, было уже много сказа­но. Были те, кто говорил, что это, скорее, всего, сам Сергей Юрский. Были те, кто говорил, что это зять Сергея Юрского. Были даже те, кто говорил, что Вацетис — это не Юрский и не Ваце­тис, а совсем другой журна­лист. Все это напоминает любимую шутку Ахмато­вой: «Ученые открыли, что «Илиаду» и «Одиссею» на­писал вовсе не Гомер, а со­всем другой старик — тоже слепой»…

Нам, собственно, все рав­но, кто написал пьесы Вацетиса. Будем считать, что сам Вацетис их и написал. Нам важнее, как говорят сегод­ня, «продукт на выходе». С этой точки зрения и будем смотреть на книгу — беспри­страстно, но квалифициро­ванно.

Всего в книге четыре пье­сы: «Провокация», «Трое в пальто», «Прогулка» и «Вер­саль». Крупная из них толь­ко одна – «Провокация». Остальные помещаются на не­скольких страницах.

Первое действие пьесы «Провокация» со временем, безусловно, займет заслу­женное место в корзине для бумаг. Как провокация оно, может, и ничего, но как яв­ление драматургии востор­га не вызывает, Хотя, конеч­но, с точки зрения эстета в первом действии тоже есть кое-что интересное. Ну, вот хоть, например, барон Ти­гель, гомосексуалист. Лю­бой эстет тут же вспомнит незабвенного барона Вигеля — тоже гомосексуалиста. Вигель на века прославился тем, что пытался распространить свои специфические интересы на Пушкина, но был встречен ехидной эпиг­раммой. Там же, где возни­кает Пушкин, уже можно развернуться. И эстет уже будет смотреть на пьесу сквозь призму Пушкина. У нас Пушкин на все случаи жизни годится: лампочку вкрутить, или в подъезде на­гадить, или даже придать легитимность литературно­му произведению — все это к Пушкину. В общем, эстет первому действию, навер­ное, даже порадуется. А обычный зритель посмот­рит, посмотрит, скажет: «… твою мать!», да и отойдет подальше.

Но оставим эстету эстетово, а сами обратимся к хле­бу насущному.

Второе действие пьесы на­писано как бы совсем дру­гим Вацетисом, вероятно, однофамильцем первого. Ни сюжет, ни действующие лица никоим образом с пер­вым действием не связаны.

Фабула такова. Знамени­тый русский маэстро Мак­сим Альбертович приезжа­ет с четырьмя миллионами одноразовых шприцев выс­тупить на благотворитель­ном вечере. С ним верной затычкой в каждой бочке приезжает его не менее зна­менитая жена — Валентина Корнеевна. Она любит мужа без памяти, но насто­ящую цену ему знает и пуб­лично определяет ее всеобъ­емлющим словом «мудак».

Вечер благотворитель­ный, но поверх всего гума­низма основной идеей вита­ет «бабло», или, выражаясь понятно, бабки. Пока жена по третьему разу (на телека­меру) выбегает к залу с кри­ком «Добра, добра вам, люди!», маэстро под водку и соленый огурец учит орга­низатора называть его «гов­нюком». Организатор яв­ственно робеет.

«А.А.Максим Альберто­вич, я кому хочешь скажу «говнюк», хоть главе адми­нистрации, я человек пря­мой <…>  для меня любой, невзирая на лица… для меня все говнюки…  но вас?!» Маэстро все-таки выучивает бедного А.А, говорить ему похабные слова. Для чего он это делает? Может, он раскаялся в своей музы­кальной и филантропичес­кой деятельности и желает понести справедливую кару, так сказать, непосред­ственно из уст простого на­рода? Нет. Просто маэстро коробят неумелые попытки новой финансовой элиты посредством надевания смокингов превратиться из стада свиней в стадо джен­тльменов. «Есть люди, — го­ворит маэстро, — которые как родились жлобами, так и… пфру! — понятно? И есть такие города… И такие страны…» В общем, пафос маэстро понятен. Но, одна­ко ж, этот чистый поборник естественности и прямоты, создатель фонда «Культура из рук в руки» не дурак по части выжимания денег. Надо ли говорить, что в результате и маэстро, и окру­жающие его приблатненные персонажи были жестоко обмануты (кинуты) зага­дочным Краковяком — он же Израэльсон, он же Бржелковский.

Здесь надо прерваться и объяснить происхождение персонажей. Дело в том, что зритель — существо испор­ченное и склонное всюду искать прототипов. Един­ственные, кого я мог отыс­кать в прототипы маэстро и его жене, — это знаменитые наши музыканты и одновре­менно супруги Ростропович и Вишневская. Может быть, я напрасно говорю об этом так прямо и господин Ваце­тис имел в виду совсем дру­гих супругов. Может быть, конечно, я ошибаюсь — но это вряд ли.

Впрочем, дело не в прото­типах. Дело в том, насколь­ко ярко и выпукло обрисо­ваны характеры главных героев и остальной публики. Почему второе действие, в отличие от первого, получи­лось? Это, как мне кажется, произошло потому, что ав­тор абсолютно осатанел от окружающих обстоятельств: от уголовников, притворяю­щихся милиционерами, от бизнесменов, притворяю­щихся деятелями культуры, от ничтожеств, представля­ющихся гениями. Ему осто­чертели бесчисленные и бес­смысленные «проекты», единственной целью кото­рых является зарабатывание денег на пустоте, ему нена­вистен «пиар», выдвигаю­щий на видные обществен­ные посты людей, с которы­ми неудобно на одном поле, справлять не только боль­шую, но даже и малую нуж­ду. Результатом этого закон­ного озлобления и явилось второе действие.

Вот еще одна любопыт­ная деталь. В пьесе за кад­ром присутствуют разнооб­разные Шакуры, Шакыры, Гафуры и другие крими­нально ориентированные нацменьшинства. И совер­шенно понятно становится, что как-то очень много их скопилось в последние годы. Не в том смысле, что в меньшинствах корень зла. А в том, что, вообще гово­ря, что вам тут надо, госпо­да? У нас и своих бандитов хватает. Это, конечно, пря­мой отход от позиции либе­ральной интеллигенции, которая состоит в том, что все меньшинства — ангелы без крыльев уже только по­тому, что они меньшинства. Разумеется, автор этого нигде не говорит, но все- таки ясно читается: иноя­зычная сволочь ему нравит­ся ничуть не больше, чем родная. Автор позволяет себе не быть политкоррект­ным и, наверное, поступает правильно.

Первое действие «Прово­кации» — как, впрочем, и ос­тальные микропьесы, пред­ставленные в книге, — по преимуществу продукт ума, интеллекта. А вот второе действие писано желчью. В его создании явно участво­вали селезенка и печень, проеденная глупостью и по­хабством окружающего мира. Вот тут уже начина­ется настоящая драматур­гия — по гамбургскому, так сказать, счету.

Что же касается осталь­ных пьес в сборнике — то это скорее зарисовки, наброски, упражнение в ремесле, про­ба языка и приема — как, на­пример, «Трое в пальто». Если же господин Вацетис в силах — а он, скорее всего, в силах — писать что-то по­добное второму действию «Провокации», тогда мы будем только рады. Тогда можно будет не только го­ворить о некоем явлении в современной драматургии, можно будет даже с удо­вольствием смотреть пьесы этого явления. А это доро­гого стоит.

Алексей ВИНОКУРОВ

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.