Регрессивный театр. Драматургия Евгения Гришковца. Приятного аппетита!

Евгений Гришковец съел собаку. Точнее, не сам Гришковец, а его лирический герой, по совместительству — герой его пьесы «Как я съел соба­ку». Съел — и не подавился.

Но все по порядку. Вышли две книги Гришковца — в се­рии «Новая пьеса» и в серии «Сегодня на сцене». Книги небольшие, в каждой — по две пьесы. Всего, четыре: «Зима», «Как я съел собаку», «ОдноврЕмЕнно» и «Диалоги к «Запискам русского путе­шественника».

Что касается «Зимы», то с ней, в общем, все более-ме­нее ясно. Зима как зима. В России одной зимой меньше, одной больше — никто даже не заметит. У этой пьесы най­дутся наверняка свои против­ники и свои поклонники. Во­обще, литература тем и хо­роша, что у любого текста всегда найдутся поклонники. Так или иначе, пьеса «Зима», на мой взгляд, не перевернет наши представления о мире.

Пьесы «ОдноврЕмЕнно» и «Диалоги к «Запискам…» род­нит, во-первых, фамилия ав­тора, во-вторых, форма, она же и содержание. Форма эта — лирический монолог (диа­лог) главного героя (героев).

Наиболее ярко Гришковца представляет опус с несколь­ко живодерским названием «Как я съел собаку». Слава Богу, что писано это все в России, а не в Америке – «зе­ленные» бы замучили. Пьеса (как и вся манера Гришковца) признана новаторской. В чем жё ее новаторство? При­мерно в том же, в чем было новаторство «Черного квад­рата» Малевича. И до Мале­вича тысячи художников пи­сали квадраты, кубы и про­чие геометрические фигуры. Однако они делали это ис­ключительно в учебных це­лях. И только Малевичу при­шло в голову, что квадрат, да еще и черный, может стать самостоятельным эстетическим продуктом.

Монологи и диалоги пишут все абсолютно драматурги. Но обычно никто не считает их самодостаточными. Гриш­ковец посчитал — и возвел монолог в структурный прин­цип. Альфа и омега драма­тургии — действие — выдер­нуто из пьесы. И вот мы име­ем дело с монологическим театром. Выражаясь словами незабвенного Шарикова: “Го­ворят, говорят… Контррево­люция одна”.

В определенном смысле пьесы Гришковца действи­тельно контрреволюционны. Они регрессивны. Если пред­положить, что в целом искус­ство движется от простого к сложному, то Гришковец в своих пьесах пошел назад, к более простым формам. Не нужно думать о структуре, сюжете, характерах — все за­меняет интонация героя.

Давать оценку таким ве­щам всегда сложно. С одной стороны, это печальная об­щемировая тенденция. Все, что можно упростить, упро­щают — ритуалы, воспитание, образование и т.д. С другой — может, оно и хорошо. Нет необходимости преодоле­вать форму. Может, тут-то и лежат подлинные открытия, непреходящие ценности: типа, искренность и все та­кое.

Крученых писал “Дыр бул щил…”, Бурлеск бросал холст на землю и топтал его нога­ми, а потом вешал в рамку и уверял, что это великая фу­туристическая картина.

Основной вопрос, который встает в таком случае: а вообще-то он умеет? Писать картины, стихи, пьесы… Или это он потому так, что не уме­ет нормально, по-человечес­ки? А то так-то и я сумею, а ты вот «Мурку» сыграй. Суме­ет ли Гришковец сыграть «Мурку», то есть, пардон, на­писать «нормальную» пьесу? Не знаю. Не уверен. Не ис­ключено, что он, таким обра­зом, просто сократил себе дорогу, не желая проходить полный курс драматургичес­ких наук. Не исключено так­же, что сама форма его пьес подана именно так, чтобы привлечь внимание. Народ на переломе тысячелетий не­сколько дезориентирован. Если ему сказать пару умных слов, он ведь и поверить мо­жет, что перед ним шедевр, — кому же охота дураком смотреться?

Другой вопрос: какая нам разница, сумеет ли Гришко­вец писать нормальные пье­сы, если нам эти нравятся? Никакой. А все равно, червяк сомнения точит.

Герой пьесы про съеден­ную собаку отправлен слу­жить на остров Русский. Зна­менитый остров, гремевший несколько лет назад по всей стране. Знаменит он был, если кто не помнит, тем, что начальство там всячески из­девалось над солдатами, до­водило их до дистрофии и го­лодной смерти. Название «Как я съел собаку» мгновен­но увязывается с этими ужа­сами. Читаешь и ждешь — вот сейчас герой расскажет об издевательствах, о голодных обмороках, о том, как он из­ловил эту бедную собаку и съел ее чуть не живьем.

Ничего подобного. Все тихо-мирно. Служба идет, идиотизма здесь не больше, чем в любой другой войско­вой части Российской армии. Другое дело, что идиотизма этого вполне достаточно, что­бы от человека осталось одно воспоминание.

Монолог героя дискретен. Слова запинаются, мысли об­рываются. Дискретно само сознание. Отчего дискретно сознание интеллигентного мальчика в России? Оттого, что он на самом деле сейчас не присутствует здесь, он ду­мает совсем о другом. И еще — от битья. Монолог преры­вается на удар. Точнее, на ожидание удара. Героя так часто били, что тот человек, который был, умер. И родил­ся совсем другой. И вот этот другой и рассказывает всю историю.

Вообще рождение искусст­ва традиционно связано с ду­шевной болью, с пережива­ниями. И только в России это связано с болью непос­редственно — через битье. То есть человека можно забить до та­кой степени, что он станет писате­лем — надо же как-то от этой боли избавляться.

Дискретность сознания, составляющая особенность героев Гришковца, в России —          свойство всех униженных и оскорбленных. И потенциаль­но— это наше общее свойство. Потому что у нас почти любой может стать унижен­ным и оскорбленным.

Поэтому заикающиеся мо­нологи нашему зрителю гово­рят больше, чем хитроумные изгибы сюжета. Поэтому и пьесы Гришковца имеют будущее.

Г.Заславский написал в статье о Гришковце: «Зиму», верится, обязательно и скоро поставят. По­тому что это пье­са о нас».

Пассаж очень показательный. Пьесу поставят не пото­му, что она сценична или имеет какие-то дру­гие достоинства. Она может быть плохая или вообще никакая. Ее по­ставят, потому что она о нас. То есть основное достоинство пьесы — за пределами литературы или театра. Основное ее достоинство — указание на нашу перевернутую реальность. А реальность эта так непредсказуема и так не зави­сит от наших сознательных усилии, что мы все­гда радуемся, когда она во всем безумии предстает пе­ред нами в литературе или в театре. Может, хоть таким образом удастся ее заклясть и повлиять на нее. А нет — так хоть посмеяться над ней.

Кстати, собаку герой съел вовсе не от голода, а только потому, что ее приготовил его сослуживец, кореец. Ко­реец хотел угостить своих то­варищей. Собаку герою есть совсем не хотелось. Соба­ку ему было жалко. Но жалко было и корейца. В результате и собаку съели, и кореец все равно обиделся. Это тоже очень по-нашему. Выбирая из двух зол, в конце концов, вынужде­ны мириться и с тем, и с другим.

Алексей ВИНОКУРОВ

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

3 Комментариев

  1. здравствуйте, очень интересная статья, хотелось бы запомнить, но нет года выпуска этой газеты, кроме 29 августа ничего нет, хотелось бы знать год и если возможно, страницы. Спасибо

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.