Забавные истории от Бориса Львовича

Я репетировал с Мироновой и Менакером пьесу Зорина «Мужчина и женщина». Первые репетиции проходили в доме этой актерской семьи, в их замечательной, уют­ной, красивой квартире. Сидели мы обыч­но в столовой за круглым большим сто­лом петровской эпохи: они купили его в Ленинграде, и очень им гордились. На од­ной из репетиций я вдруг рассердился на Менакера, крикнул «делайте то, что я вам говорю!» и ударил изо всей силы кулаком по этому столу. Стол раскололся. Я за­мер, возникла длинная пауза, после ко­торой Менакер, набравшись сил, произ­нес: «Боже мой! Этот стол со времен Пет­ра Первого пережил столько всего — сме­ны царей, революцию, всякие катаклизмы, блокаду, но ваш режиссерский темпера­мент он пережить не смог!» Потом его, конечно, отдали в починку, мебельщик долго возился, наконец, починил и сказал: «Можете снова за ним работать». Но тут же добавил: «Лучше все-таки вы режис­сера за него не сажайте, сажайте на кух­ню». А Миронова своим друзьям потом го­ворила: «Львов-Анохин, конечно, очень хо­роший режиссер, но ... очень дорогой — ломает антикварную мебель».
У Серафимы Бирман были очень свое­образные отношения со своей домработ­ницей Грушей, которую она побаивалась. Без Груши Бирман, женщина совершен­но неприспособленная к быту, наверняка бы пропала, и она это понимала. А Груша была к ней предельно сурова. Помню, была какая-то премьера, и Бирман спро­сила «высшего судью» — Грушу: «Ну как?» Последовал ответ: «Ничего, Серафима, но талия у тебя уже не та». Потом Бирман писала книгу — сидела, работала ночами, было это долго, мучи­тельно. Груша нередко становилась у дверной притолоки, смотрела на свою хозяйку и презрительно бросала: «Пише­те, пишете, а денег не видать!»
Вообще-то Бирман очень боялась Лу­бянку: она помнила, как закрыли МХАТ-II и все они были под угрозой ссылки. И вдруг вызов, Бирман страшно волнуется, приходит, садится в вестибюле с повест­кой — перед глазами красные круги. Мимо идет женщина в погонах и спра­шивает: «Вы — товарищ Бирман?» Бир­ман показывает ей повестку, та ее прово­жает. По дороге актриса спрашивает: «А как вы меня узнали?» Ответ: «Да я вас ви­дела неделю назад в спектакле «Васса Железнова». И безо всяких комплиментов. Сидит Серафима и ждет начальника. И вот, наконец, попадает в кабинет следователя: у нее отлегло от сердца, потому что вы­яснилось, что речь будет идти не о ней, а об Окуневской, которую в это время воз­вращали в Москву. К Бирман вернулось мужество, и она заявила следователю: «Что касается секса, она могла бы соблаз­нить даже американского президента, а в остальном Таня — человек наш!!»
Однажды я пришел к Бирман, открыва­ет она мне дверь и говорит: «Пойдемте в кабинет, только тише — Груша убирает­ся после ремонта — и в жутком настрое­нии». Мы проходим в кабинет, сидим, разговариваем, Бирман и говорит: «Ужас­но хочется кофе, но боюсь попросить. Но ... попробую воспользоваться вашим оба­янием» (А меня домработница почему-то жалела). И кричит: «Грушенька, пожалуй­ста, чашечку кофе для Бориса Александ­ровича». Груша отвечает: «Через десять минут». Через десять минут мы проходим в столовую, и там стоит... одна чашечка кофе. У Бирман вытягивается лицо, и она говорит: «Грушенька, а мне там не най­дется немножко?» На кухне — буря: ле­тят кастрюли, банки, и слышится: «Вот, не могла сразу сказать, я так устала, с утра убираюсь». В общем, скандал. Бир­ман это слышит, улыбается и говорит: «Боже мой, ну совершенная Сара Бернар после аборта!»
Как-то Раневская, после репетиции, пригласила меня в «Пекин»: «Пойдемте пообедаем — там чудесно.» Мы пошли в ресторан, там мило беседовали, потом вышли, я поймал ей такси и, садясь в него, она на прощание сказала: «Господи, как я вам благодарна, что вы разделили со мной трапезу, потому что обедать одной так же противоестественно, как оправ­ляться вдвоем».
Мы привезли «Старшую сестру» Воло­дина в Тбилиси — туда приехал «Совре­менник». Работали очень много и упорно — даже ночами. Все очень волновались, особенно Толмачева. Я спросил ее: «Лиля, в чем дело, ты, по-моему, даже похуде­ла». Она ответила: «Борис Александрович, я знаю, что в этом городе провалюсь с треском». Я был поражен, ведь играла она замечательно. Но в ответ услышал: «По­тому что Галю Волчек ущипнули, Дорошину ущипнули, а меня никто и не заметил!»
В Малом театре была одна актриса, не отличавшаяся особой добротой. И вот случилось так, что она шла со спектакля и сломала ногу. В это время в режиссер­ское управление пришел, пожалуй, самый большой хохмач Малого Никита Подгор­ный, а там ему и говорят: «Вы знаете, Никита, актриса N сломала ногу». Никита тут же отреагировал: «Кому сломала?!»
Когда в Малом стало известно, что к очередному съезду в театре будет постав­лена брежневская «Целина», больше всех радовался Никита Подгорный. Я спросил: «Чего это ты такой веселый?» Он ответил: «Потому что я наверняка в ней занят не буду. Ведь нельзя же сказать: «В роли Брежнева — Подгорный».

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.