Забавные истории в стиле МХАТ

Однажды Василий Ивано­вич Качалов отдыхал в санатории в Барвихе. Гуляет он как-то по до­роге между двух рядов высоких сосен. Кругом - ни души, тишина. И вдруг слышит откуда-то сверху гулкий, даже какой-то торжественный го­лос: «Василий Иванович! Ты слышишь меня? Василий Иванович!» Качалов остановился, огляделся кругом, - никого нет. А таинственный голос звал еще громче: «Василий Ивано­вич! Слышишь ли ты меня, Ва­силий Иванович?» Качалов был далек от всякой мистики, но гут оторопел... Кто же это и откуда зовет его, да так упор­но? И только после долгих по­исков он обнаружил на одном из столбов Монтера, который чинил телефон и переговари­вался с другим монтером, на­ходившимся, вероятно, на те­лефонной станции или на дру­гом столбе. И все же этот «го­лос свыше» прозвучал для него каким-то серьезным предостереже­нием или укором... Говорят, что после этого он даже бросил курить!
Во время гастролей Художествённого театра в Америке, нью-йоркские евреи прослышали, что настоящая фамилия Качалова - Шверубович. И пошло, и пошло: «Великий Качалов тоже из наших», «Боже ж мой, не может быть!» Наконец, некий Лившиц из магазина «Самое красивое в мире готовое платье» решил­ся позвонить жене  Качалова и выяснить, кто же был папаша Василия Ивановича. «Отец Васи­лия Ивановича был духовного звания», - сухо ото­звалась жена. «Раввин? Он был раввин?» - «Нет! Он был про­тоиерей» - «Как? Кем?» - «Он был протоиереем» - «Ах, про­стым евреем!» - обрадовался мистер Лившиц. И через не­делю нью-йоркские Лившицы и Абрамсоны устроили гранди­озный банкет «гениальному артисту Качалову, сыну само­го простого еврея, вероятно, из Житомира».
Как-то Константин Сергеевич Станиславский своим ученикам задал этюд: «Горит ваш банк. Действуйте!!» Кто-то побежал за водой, кто-то стал рвать на себе волосы и заламывать руки, кто-то тащил вообража­емую лестницу и по ней судо­рожно пытался проникнуть сквозь огонь на второй этаж, кто-то падал обугленный, обе­зумевший от страшной боли и страданий. Все было так, буд­то горел банк. И лишь один Качалов, который тоже должен был принимать участие в этю­де, спокойно сидел нога на ногу, переводя взгляд с одно­го на другого. «Стоп! Василий Иванович, - окликнул его не­довольный Станиславский, - почему вы не участвуете?» - «Я участвую, - невозмутимо отве­тил Качалов. - Мои деньги в другом банке».
Однажды Константин Серге­евич серьезно заболел. Но даже будучи в бреду, продол­жал режиссировать. Когда его перекладывали с кровати на кровать, он вдруг озабоченно начал: распределять роли, кто возьмет его за ноги, кто под мышки и по какой команде, и всё дирижировал пальцем. Всё делали, конечно, по-сво­ему, но он забывал свои ука­зания - и оставался доволен. Вдруг Станиславский: потребо­вал, чтобы доктор нарисовал ему план заднего прохода: «А то ставят клизму, а мне совершенно неясно, в чем дело». Доктор стал рисовать... «Нет, позвольте», - сам взял бума­гу, карандаш и начал чертить что-то невероятное. Как-то проснувшись он нащупал ногами бутылку с горячей водой, которую клали вместо грелки, и обиделся:  «Какой беспорядок. Вместо того, чтобы выб­росить бутылки во двор, сваливают мне в кровать!»
Когда Станиславский был в Париже, Айседора Дункан ре­шила пригласить его в ресто­ран. Он согласился. Во время обеда влюбленная Дункан за­хотела поцеловать Константи­на Сергеевича, тот с испугом отстранился и серьезно спро­сил: «А что мы будем делать с вашими детьми?!»
Стояли крепкие рождественские морозы. Станиславский приехал в Художественный те­атр на извозчике. Константин Сергеевич был повязан сверх меховой шапки оренбургским платком с углами, выпущенны­ми на спину поповской шубы. «Сейчас вышлю полтинничек» - промычал он не раскрывая рта из опасности простудить­ся перед премьерой. Но, вой­дя в театр, он сразу забыл про извозчика. Тот ждал «полтин­ничка»  и, не дождавшись, по­бежал в театр. «Эй, братцы, - кинулся он к капельдинерам,- я к вам бабу привез, а она мне денег не заплатила. Сбежала, окаянная!» - «Какую еще бабу? Чего мелешь?» Да здоровен­ную этакую! На целую башку меня повыше. В сером пуховом платке». Тут только и догада­лись капельдинеры, какая «баба» от извозчика «сбегла».
От Сумарокова-Хераскова, апрель 1998 г.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.