Ради смеха!

Каждый, хоть сколько-нибудь интере­сующийся театром, знает, что великие мэтры российской сцены, «отцы- основатели» МХАТ, Станиславский и Немирович-Данченко поссорились еще до революции и не общались до конца дней своих. МХАТ практически представлял собою два театра: контора Станиславского — контора Немировича, секретарь того — секретарь другого, артисты того — артисты этого... Неудобство, чего и говорить! Словом, однажды, говорят, было решено их поми­рить. Образовалась инициативная группа, проведены переговоры и, наконец, был со­здан сценарий примирения. После спектак­ля «Царь Федор Иоаннович», поставленно­го ими когда-то совместного к открытию те­атра, на сцене должна была выстроиться вся труппа. Под торжественную музыку и апло­дисменты справа должен был выйти Станис­лавский, слева Немирович. Сойдясь в цент­ре, они пожмут друг другу руки на вечный мир дружбу. Крики «ура», цветы и прочее... Корифеи сценарий приняли: им самим дав­но надоела дурацкая ситуация. В назначенный день все пошло как по мас­лу: труппа выстроилась, грянула музыка, ко­рифеи двинулись из кулис навстречу друг другу... Но Станиславский был громадина, почти вдвое выше Немировича, и своими длинными ногами успел к середине сцены чуть раньше. Немирович, увидев это, зато­ропился, зацепился ножками за ковер и грох­нулся прямо к ногам соратника. Станислав­ский, оторопело поглядев на лежащего у ног Немировича, развел рукам и пробасил: «Ну- у... Зачем же уж так-то?..»  Больше они не разговаривали никогда.
Даже далекие от театра люди хорошо по­мнят имя замечательного актера Ленинград­ского БДТ Ефима Захаровича Копеляна. (После его знаменитого чтения заэкранного текста в «Семнадцати мгновениях весны» друзья стали называть его «Ефим ЗАКАДРОВИЧ».) Он рассказывал, как, впервые вы­ходя на прославленную сцену БДТ, от вол­нения появился не в дверь,  а через окно. На сцене в это время находился тогдашний пре­мьер театра Монахов, к которому после спектакля и отправился извиняться расстроенный Капелян. Николай Фе­дорович выслушал его сбивчивые тексты, тя­жело вздохнул и спросил: «А больше ты ни­чего не заметил, Капелян? Ты ведь голуб­чик, мало того, что вошел через окно, ты ведь вышел-то... ЧЕРЕЗ КАМИН!!!»
В тридцатые годы — встреча артистов Ма­лого театра с трудящимися Москвы. Речь держит Александра Александровна Яблоч­кина — знаменитая актриса, видный обще­ственный деятель. С пафосом она вещает: «Тяжела была доля актрисы в царской Рос­сии. Ее не считали за человека, обижали подачками... На бенефис, бывало, бросали на сцену кошельки с деньгами, подносили разные жемчуга и брильянты. Бывало так, что на содержание брали! Да-да, графы разные, князья...» Сидящая рядом великая «ста­руха» Евдокия Турчанинова дергает ее за по­дол: «Шурочка, что ты несешь!» Яблочкина, спохватившись: «И рабочие, рабочие!..»
Когда режиссер приходит в театр на по­становку, к нему приглядываются три-четыре дня, а потом закулисье выносит приговор. Причем, артисты еще недели две-три не подают вида: улыбаются, заглядывают в глаза... А вот отношение «обслуги» резко меняется: раз за кулисами про­шел слух, что режиссер говно, то и старать­ся нечего выполнять указания! И вот уже он орет-надрывается: «Где костюмеры, черт вас побери, почему нет мантии!..» — а никто не бежит на помощь. Но если режиссер «про­шел»... Генриэтта Яновская ставила в Московском театре им. Моссовета пьесу И.Грековой «Вдо­вий пароход». Я помогал ей: делал песенный ряд спектакля. Во время репетиции Яновс­кая завопила: «Боже мой, веревку мне при­несите, я сейчас повешусь прямо тут, посре­ди сцены!..» Ну и так далее — обыкновенные режиссерские истерики. Прокричавшись, она собралась было продолжать репетицию дальше, но вдруг увидела рядом заведующую реквизиторским цехом, «Что вы здесь сто­ите?» — спросила Яновская. «Ну как же, — переводя дух, ответила та, — вы же веревку просили... Вот я и принесла!»
У Театра Олега Табакова (его поклонники любовно назвали «Табакеркой») — большая толпа. Сегодня — премьера! Огромная афи­ша у выхода кричит: «РЕДЬЯРД КИПЛИНГ!!! «МАУГЛИ»!!!» Народ ломится, милиция из последних сил сдерживает. Молодые акте­ры протаскивают на спектакль замечатель­ного драматурга Александра Володина, чья пьеса «Две стрелы» в это время находилась в работе театра. Милиционер — ни в какую: без билета не положено! «Да поймите, — убеждают ребята, — это наш автор! Мы его пьесу ставим!» «Другой разговор! — сурово сказал милиционер и взял под козырек. — Проходите, товарищ Киплинг!»
Эту историю мне рассказал московский ак­тер Геннадий Портер, когда-то много лет на­зад он поступил в школу-студию МХАТ, выдер­жал огромнейший конкурс. Курс набирал из­вестнейший мхатовский актер Павел Массаль­ский. (Даже далекие от театра люди помнят его в роли плохого американца в кинофильме «Цирк».) И вот где-то на третий день обуче­ния Массальский, сжав руки, провозгласил: «Друзья мои, сегодня к нам на курс придет сам Михаил Николаевич Кедров. Он обратится к вам, наследникам мхатовских традиций, с при­ветственным словом. Слушайте во все уши, друзья мои, и глядите во все глаза: с вами бу­дет говорить ученик и друг великого Немировича-Данченко!» «Мы сидим просто мертвые от страха, — рассказывает Портер, — шутка ли: сам Кедров! Что же он скажет нам о театре, какое «петушиное слово»?! Вот он вошел, сел напротив курса. Смот­рит на нас, голова трясется... Мы замерли, ждем. Он долго так сидел, глядя на нас, тря­ся головой... Потом, едва повернув голову к Массальскому, гнусавым своим голосом, ска­зал: «Курс большой, будем отчислять!» Встал и удалился.
Собрал Борис ЛЬВОВИЧ, ноябрь 1997г.

Рассказать друзьям:

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.